Антон Волков. Книги 1-4

Неужели скоро пойдет дождь и поможет немцам тушить пожар? И сколько здесь продержат смертников — до утра или дольше? Как ему выдержать такую гонку, когда ноги дрожат и подгибаются от слабости, урчит в вечно голодном брюхе и не осталось сил перекидывать проклятые кирпичи — даже пальцы не способны как следует ухватить разбитые куски обожженной глины, а в голове уже словно слышится отдаленный тонкий звон — предвестник обморока. Слобода знал, как это случается, когда ты страшно голоден и перенапрягаешь последние силы: сначала делаются ватными ноги, появляется тупая апатия, все валится рук и противно звенит в ушах, как будто рядом пищит надоедливый комар. А потом этот звук нарастает, ширится, резко ударяет в голову — и приходишь в себя уже на земле, не помня, как свалился. Так вполне могут и пристрелить, а жить снова захотелось просто неудержимо — пусть здесь воздух пропитан дымом и гарью, пусть летают жирные хлопья сажи, но все равно это многообещающий воздух воли, от которого отвыкаешь в камере смертников — он пьянит и будоражит кровь, толкает на безрассудства, маня ароматами начавшей оттаивать земли и перезимовавших под снегом терпко пахнущих прошлогодних листьев.

Так и хочется бросить все и хватать этот воздух широко открытым ртом, пить его, наполняя легкие, и чувствовать головокружение от того, что он переполняет всего тебя, а не от тошнотворно-противной слабости.

— Ты!

Почувствовав тычок в спину, пограничник оглянулся: сзади стоял старший конвоя. Быстро пробежав глазами по лицам копошившихся у завала узников, он ткнул в спину истеричного парня:

— И ты! За мной!

Медленно переставляя ноги, Семен пошел за эсэсовцем. Сзади шагали устроивший истерику парень и один из конвоиров с автоматом.

— Бистро! — подведя их к беспорядочно сваленным в кучу трупам в обгорелой окровавленной одежде, немец показал на валявшиеся рядом носилки. — Носить туда!

Слобода поглядел — в стороне темнели большие грузовики, подогнанные почти к самым путям.

«Не хотят, чтобы ихние видели трупы, когда пойдут поезда, — понял он. — Или пригонят саперов, а до их прибытия торопятся убрать. Вот уж никогда не думал, что придется стать похоронщиком у немцев».

Сгибаясь под тяжестью лежавших на носилках тел и таская их за плечи и ноги, около кучи трупов суетилось десятка полтора немцев в грубых бушлатах из хольцштоф — так называемой «деревянной» искусственной ткани, не согревавшей и быстро намокавшей под дождем.

«Понятно, почему нас сюда погнали, — решил Семен. — Смертники, никому уже не расскажем, сколько здесь осталось завоевателей, не доехавших ни на фронт, ни с фронта. Даже полицаям эту работенку не доверили».

Он нагнулся, ухватил за ноги обгорелое тело, чтобы подтянуть его ближе к носилкам.