Сокровища Валькирии. Книги 1-7

— Вижу, вы человек не только посвящённый, а ещё мыслящий… Что мне посоветуете? Видели эту макаронницу у меня? Глубоко несчастная барышня, и больна. Семнадцать попыток суицида. Насмотрелась с детства сексуальной заразы и ей втемяшилось, что совокупление с ней — божественно. Нет, вылечить, конечно, можно, дать ей возможность, к примеру, почувствовать русскую бабью долю. Но ведь уедет и опять заболеет. Потому что страшна, как баба-яга, кто с ней в постель ляжет? Опять завихрения начнутся… Как вы считаете, если я объявлю её богиней любви — поможет? Но с полным запретом секса? Какой у богини может быть плотский секс!.. Поможет?

— Не знаю, — чтобы отделаться, сказал Опарин.

— Вот и я пока не знаю. Сомнения мучают. Объяви, так эти убогие американцы с неё не слезут. Им же так-то женщины не нужны, но если макаронница — богиня и есть запрет — в доску расшибутся. Любовь, не любовь — они уже этого не понимают. Конечно, рискованно, да пусть хоть чуть-чуть почувствует себя женщиной…

Сергей высвободил руку и пошёл задами, выискивая проулок между огородами, чтобы выйти на улицу."

"— А что со шведом делать — не посоветуешь? — вслед спросил Неверов. — Сын миллионера, свой самолёт есть, даже человечину пробовал. Ни холодом, ни обливанием уже не поможешь! Ты не знаешь, чем бы его таким полечить?..

Полоса крупных разочарований ещё не убила надежду, и Опарин решил испытать последний шанс — встретиться с академиком Насадным. В Питер он приехал ранним весенним утром и, невзирая на время, стал стучать в двери — звонок оказался отключённым. Достучался лишь к вечеру…

Исследователь звёздных ран кипел от гнева, когда открывал, однако, пытливо взглянув на гостя, смилостивился и впустил. Дело было первого мая, в праздник по советскому календарю, и по этому случаю академик обрядился в парадный костюм с двумя звёздами Героя Социалистического Труда и десятком орденов. Столь мощный «иконостас» на груди никак не сочетался с внутренним убранством квартиры, и бескорыстный искатель счастья для униженных и оскорблённых в тот же час отнёс Насадного к своим пациентам.

— Что вам угодно, молодой человек? — встретил он журналиста ледяным вопросом, и что бы потом Опарин ни говорил, какие бы доводы ни излагал, каменный тон академика не изменился. Его никак не поколебала повесть об отсидке в политической тюрьме, о доле диссидента в России, впрочем, как и рассказ о журналистской деятельности, приведшей к новому противостоянию власти. И лишь когда он поведал, что ищет страну счастья — Беловодье, иначе говоря, родину человечества, голос Насадного чуть оттаял и сделался старчески дребезжащим.

— Вы больной человек… Понимаете, что вы — больной человек?

— Возможно, — согласился Опарин.