Сокровища Валькирии. Книги 1-7

Но воля и инструкции заказчика были жёстки, да и деньги, отпущенные на этот проект весьма соблазнительны: в экспедиции с финансированием последнее время было худо, а один этот заказ позволял безбедно прожить целый год, поскольку Аквилонов и проектный отдел сумели спрятать в смете почти семьсот тысяч «лишних» долларов.

Заказчик смету не урезал ни на цент, и тогда Иван Крутой расщедрился, отдал в партию Ячменного экспериментальный буровой станок.

Когда Зимогор с топографом, медлительным, пенсионного возраста человеком, бродили по весеннему, только что вытаявшему альпийскому лугу с рейкой и мерной лентой, откуда-то сверху к ним спустился алтаец средних лет, кривоногий, низкорослый человек в пастушьей одежде: в этих краях держали когда-то огромные стада пуховых коз, и все местные жители были пастухами. Теперь колхозы рассыпались, но пастухи остались, хотя занимались бог весть чем.

— Ты кто? — спросил он без всяких прелюдий.

— Я землемер, а ты? — между делом отозвался Олег. Но вместо ответа, пастух опёрся на посох и прищурился.

— Зачем ты меряешь землю? Хочешь продать?

Сквозь спокойствие местного жителя проглядывало тяжёлое недовольство.

— Почему же обязательно продать? — засмеялся Зимогор. — Начальство сказало — измерить, вот и меряю.

— Измеришь и продашь! Всё уже продали, осталась одна земля!

— Да я ничего не продаю! — ещё веселился он. — Да и кому нужно покупать горы?

— Начальники твои продадут! — был ответ. — Откуда приехал?

— А ты-то кто такой, чтобы спрашивать?

— Я хозяин этой земли!

На самом деле земля тут была прекрасная, разве что пахать и сеять нельзя, повсюду камень, — только любоваться. Но кто сказал, что Бог создал землю, чтобы от неё только кормиться? Должны же быть и места, сотворённые как полотна художников, для радости глаза и души. И Господь, имея высший талант живописца, после унылых Алтайских степей расщедрился на краски и форму, вдохновился и написал картину «Горный Алтай», а в ней ещё одну — «Манорайская впадина».

Зимогор тихо шалел от красоты и иногда непроизвольно останавливался и замирал: хотелось смотреть вдаль, и когда глаз медленно достигал горизонта — окоёма, как говорили в старину, — что-то происходило, зрение становилось невероятно острым, орлиным, так что он за десятки километров начинал видеть мельчайшие детали: крошечный водопад, горного козла на тающем леднике, птиц-кедровок в пышных кронах кедров…

И ещё было предощущение радости, ожидаемой не известно откуда и по какой причине.

Вероятно, то же самое видел и топограф, потому что время от времени старательно пыхтел и сетовал, что здесь оптика атмосферы имеет какие-то особые свойства.

Но было и горе в этой земле.