Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

Возьми-ка листок, — он достает из ящика стола лист бумаги, протягивает мне, потом придвигает к себе стопку остро очиненных карандашей и продолжает: — Значит, первое. Кое-какие пункты мы не дожали, их запомнить надо и потом Виктору Анатольевичу передать. Например, об этом самом Семанском. Раз уж Совко признал, что знаком с ним, надо было поглубже копнуть: чего он про него знает? Вот, допустим, он сказал, что тот шастал часто к Купрейчику. А зачем? Случайное знакомство ведь.

— Это по словам самого Купрейчика, — с ударением подчеркиваю я. — И якобы исключительно из-за интереса обоих к живописи.

— Вот, вот. Словом, пункт этот остается открытым. До следующего допроса. Так. Что еще?

— Еще неведомый Лев Игнатьевич, — напоминаю я. — Кроме имени мы, по-видимому, и приметы его знаем.

— М-да… — задумчиво соглашается Кузьмич. — Фигура, кажется, интересная. Это с ним Совко приходил обедать в ресторан к Музе. И его видели во дворе. Но тут… Да, тут, пожалуй, рано подступать к Совко. Тут, милый ты мой, надо будет чуток подготовиться. Для начала сделаем-ка мы о нем запрос в Южноморск, а? Запиши-ка это вторым пунктом, запиши.

Я добросовестно записываю.

— Сейчас и позвони, — добавляет Кузьмич. — Прямо по спецсвязи. Может, у них что и есть на этого Льва Игнатьевича. Тоже небось оттуда. Вот так, — он удовлетворенно вздыхает. — Ну-с, что там еще у нас?

— А еще Ермаков, — говорю я, — если пока по людям идти. Это и вовсе для нас темное место.

— Да уж. Прямо удивительно, как это у него сорвалось. Ты его, между прочим, довел, чего уж там говорить.

И непонятно, чего больше в этот момент в голосе Кузьмича — удовлетворения или укоризны. Поэтому я предпочитаю на реплику не реагировать.

— Может, и о нем заодно запрос сделать, о Ермакове этом? — предлагаю я.

— Давай попробуй…

Но в голосе Кузьмича сквозит какое-то сомнение.

— Думаете, его там не знают? — спрашиваю я.

— Думаю я другое… — качает головой Кузьмич.

В который раз он начинает выравнивать карандаши, лежащие перед ним на столе. У Кузьмича прямо-таки страсть к остро отточенным карандашам.

Я молча жду, стараясь угадать, что он думает.

— Видно, это еще тот судак, — говорит наконец Кузьмич. — Голыми руками его не возьмешь. Тут, милый мой, очень осторожно надо идти. Очень. Чтобы чего не испортить. Понятно тебе?

— Так не запрашивать пока?

— Здравствуйте! Кто же это говорит? — почему-то вдруг сердится Кузьмич.

— Пиши, пиши. Пункт третий это будет.

Он недовольно следит, как я делаю очередную запись, и, когда кончаю, добавляет сварливо:

— И, чтобы с людьми кончить, заметим себе, что парня с зеленым кашне и этого самого Купрейчика он, видите ли, и вовсе вроде бы не знает.

— Вот именно, что «вроде бы», — говорю я. — Врет он.

— То, что врет по этому пункту, тоже интересно.