120 дней Содома, или Школа разврата

Я оплакиваю судьбу моей дорогой матушки; она погибла, защищая меня, и я ее никогда больше не увижу. Проявите снисхождение к моим слезам и не трогайте меня хотя бы в этот вечер!

– Еще чего! – завопил герцог, обхватив руками свой член, грозящий самому небу. – Вот уж не думал, что эта сцена может так возбуждать! Давайте же, ну! – в ярости крикнул он Мари. – Она должна быть голышом.

Алина, находившаяся на софе герцога, заливалась горючими слезами; из ниши Кюрваля донеслись стенания Аделаиды, а сам Кюрваль, ничуть не разделяя печали этого чувствительного создания, злобно бранил Аделаиду за то, что она посмела изменить позу, в которую он ее поставил. При этом, однако, он с живейшим интересом следил за развязкой этой восхитительной сцены. Тем временем Софи была раздета – ее слезы никого не тронули, – поставлена в позу, только что описанную Дюкло, и герцог объявил, что он готов к извержению. Но что делать! То, что так живописала Дюкло, происходило с человеком, к эрекции неспособным, излияниями своего вялого члена он мог орошать все, что ему было угодно. Здесь же все обстояло иначе: грозное жерло герцоговой пушки упрямо смотрело вверх и никак не желало отворачиваться от небес, которым грозило. Для успеха задуманного надо было, так сказать, вознести дитя к небесам. Старались и так, и сяк, и чем более суетились, тем более свирепел изрыгавший проклятья герцог. Наконец, на помощь пришла Дегранж. В том, что относилось к разврату, для этой колдуньи не было ничего невозможного. Она так ловко усадила девочку к себе на колени, что любой маневр герцога приводил к тому, что кончик его члена мог касаться вагины. Подошли две служанки и развели в стороны ноги девочки; никто не мог выглядеть прекрасней в момент, предшествующий потере девственности. Но этого было недостаточно: надо было обладать искусной рукой, чтобы пустить поток и направить его точно к месту назначения. Доверить неопытной детской ручонке столь важную операцию Бланжи не хотел.

– Возьми Юлию, – сказал Дюрсе. – Ты будешь доволен: она уже научилась божественно дрочить.

– Черта с два, – ответил герцог. – Она мне все испортит, сволочь, я ее знаю. Она перепугается, я ведь ее отец все-таки.

– А я бы тебе, ей-богу, посоветовал мальчика, – сказал Кюрваль. – Возьми Эркюля, у него мягкий кулачок.

– Нет, я хочу Дюкло, – сказал герцог. – Она лучшая из всех наших дрочильщиц. Разрешите ей на время оставить свой пост и подойти ко мне.

Дюкло приближается, гордая столь явно оказанным предпочтением. Она закатывает рукава до локтя и, зажав в ладони огромный инструмент его светлости, принимается встряхивать его, постоянно держа головку открытой; движения ее искусны: они и быстры, и в то же время точно соответствуют состоянию пациента, за которым она следит очень внимательно.