120 дней Содома, или Школа разврата

– А во-вторых, Ваша Светлость, право, тяжко было бы мне рассказывать о причинах нашей неприязни; настолько она была сильной, что мы признались друг дружке, что согласились бы отравить мамашу, если б не смогли избавиться от нее как-нибудь по-другому. Поскольку наше отвращение было беспредельно, а для этого не было никакого повода, видно, это чувство нам внушила сама Природа.

– Да кто ж в этом сомневается, – воскликнул герцог. – Она ежедневно внушает нам самую сильную склонность к тому, что люди именуют преступлением. Да вы бы отравили ее уже двадцать раз, если дело объяснялось бы не склонностью к преступлению, а той антипатией, которую внушала вам ваша мать. Безумие считать, что мы чем-то обязаны своей матери. На чем же основана была бы такая признательность? На том, что она наслаждалась, когда ее употребляли, в момент нашего зачатия? В самом деле, есть за что! По мне, так здесь лишь повод для ненависти и презрения. Разве, выбросив вас на свет, мать осчастливила нас? Как бы не так! Она бросает нас в мир, полный бедствий и невзгод, и мы сами должны устраиваться в нем, как придется. Вспоминаю, что и мне случалось испытывать к моей матери чувства, схожие с чувствами Дюкло к своей: я ее ненавидел. Как только подвернулся случай, я отправил ее в мир иной, и ни в один из своих дней не знал я большего сладострастного чувства, чем в тот, когда моя мать закрыла глаза, чтобы никогда уже не открыть их.

В этот момент в одной из квадрилей, как раз в квадрилье герцога, послышались рыдания. Взглянули: слезами заливалась юная Софи. Рассуждения злодеев вызвали в ее душе, столь отличной от души распутников, дорогой образ той, что погибла, пытаясь защитить свое дитя от похитителей. Как можно было тут удержаться от слез?

– Черт бы тебя побрал, – сказал герцог. – Отличная штука. Никак ты оплакиваешь свою матушку, соплячка? Так подойди ко мне, я тебя утешу тотчас же.

И развратник, воспламененный и прелиминариями, и словами, и поступками, обнажил свой грозный член, сок которого, казалось, вот-вот выплеснется наружу. Мари (она была дуэньей квадрильи) тем временем подвела девочку к герцогу; у той слезы текли ручьем. И эти слезы, и наряд послушницы, в который на этот раз она была облачена, придавали еще больше очарования охватившей ее печали.

– Сто чертей в божью задницу, – взревел в исступлении герцог, вскакивая со своего места. – Что за лакомый кусочек я сейчас отведаю! Я сделаю то, о чем только что рассказывала Дюкло: я вымажу ее пипку спермой… А ну, разденьте ее!

Все в молчании ожидали, чем закончится эта легкая перепалка.

– О Ваша Светлость, Ваша Светлость, – воскликнула Софи, бросаясь в ноги к герцогу, – снизойдите, по крайней мере, к моему горю.