120 дней Содома, или Школа разврата

Пять раз в неделю должна была совершаться эта церемония, и всякий раз с новой и хорошо знающей свое дело девушкой, а мне доставалось двадцать пять луидоров в месяц. Я знала великое множество девок в Париже, так что без особого труда доставляла ему новых учительниц. Десять лет провел в моей школе этот прилежный ученик, пока не надумал однажды отправиться в ад получать другие уроки.

А лет мне между тем все прибавлялось, я старела, и хотя сохраняла еще молодую осанку, стала замечать, что мужчины иногда выбирают меня скорее из причуды. Однако все же в числе моих клиентов было немало красавчиков, но участвовать в забавах похоти мне оставалось еще всего четыре года, до сорока лет.

Хотя мне и было уже тридцать шесть лет, но тот, о страсти которого я сейчас вам расскажу, пожелал именно меня. Это был шестидесятилетний аббат (ибо я всегда старалась иметь дело с людьми почтенного возраста, что настоятельно рекомендую любой женщине, мечтающей разбогатеть, занимаясь нашим ремеслом). Едва мы остались вдвоем со святым отцом, он попросил открыть перед ним мои ягодицы. «Вот самый прекрасный зад на свете, – сказал он. – К несчастью, не от него получу я свое дневное пропитание. Ну-ка, – воскликнул он, возлагая мои руки на свой зад. – Вот он, мой кормилец… Заставьте-ка меня просраться, прошу вас». Я хватаю фарфоровую ночную вазу, ставлю ее себе на колени. Аббат присаживается над нею, я растираю ему анус, раздвигаю проход, словом, употребляю все известные мне средства для того, чтобы облегчить испражнение. И оно происходит: огромный кусок дерьма шлепается в вазу, я подношу сосуд распутнику, он хватает его, запускает внутрь руку, начинает жрать и через четверть часа великолепной порки, произведенной мною по той же самой гузке, что только что снесла такое большое яйцо, аббат мощно изливается. И все время, пока его порола, я ободряла его такими словами: «Ах ты, мошенник, ах, грязнуля! И как это ты осмеливаешься есть какашки? Ну, я тебя научу, плут ты этакий, заниматься такими мерзостями!» И действия мои и слова привели распутника на вершину блаженства…

На этом самом месте Кюрвалю захотелось представить обществу перед ужином в лицах картину, только что нарисованную Дюкло. Он позвал Фаншон, она помогла ему опорожниться, и он глотал свое дерьмо, пока его порола старая ведьма. Зрелище это всех разохотило, со всех сторон стали требовать дерьма, и тогда так и не разрядившийся Кюрваль заставил Терезу испражниться и смешал свой кал с ее калом. Епископ, привычный служить удовольствиям своего брата, таким же образом обошелся с Дюкло, герцог – с Мари, а Дюрсе – с Луизон. Это было, повторю еще раз, отвратительно, неслыханно: удовлетворяться престарелыми потаскухами, когда вокруг столько молодого свежего материала.