120 дней Содома, или Школа разврата

Герцог подставил рот под задницу Фанни и скушал кусочек дерьма, епископ сунулся к обоим прочищалам, но проглотил только то, что выдал один из них, Дюрсе проделал то же самое с Шамвиль, а президент с Алиной, несмотря на то, что уже разрядился с Огюстиной. Сцена с Констанцией взбудоражила всех, ибо давно уже по утрам не позволяли себе таких шалостей. За обедом зашел разговор о морали. Герцог сказал, что не понимает, почему французские законы так строго наказывают распутство: ведь люди, занятые распутством, не помышляют о заговорах и мятежах; епископ возразил, что законы наказывают не само распутство, а лишь его эксцессы. Углубились в анализ, и герцог доказал, что в распутстве нет ничего, угрожающего видам правительства, ничего подозрительного, и борьба с такими пустяками не только ненужная жестокость, но и полная бессмыслица. От слов перешли к делу. Герцог, будучи уже вполпьяна, ввергнулся в объятья Зефира и на целый час присосался к губам прелестного ребенка, а Эркюль, воспользовавшись случаем, воткнул в задницу герцога свой чудовищный инструмент. Сеньору де Бланжи можно было делать что угодно: ему лишь бы совокупляться, а в качестве какого пола, он и не замечал. Его компаньоны предавались своим пакостям, пока не подали кофе. Так как напроказили уже вдоволь, питье кофе прошло довольно мирно, и пожалуй, это была во всем путешествии единственная станция, где не пролили ни капли спермы. Дюкло, взойдя на подмостки, подождала публику и начала новое представление:

– И вот случилось так, что заведение понесло потерю, для меня лично очень чувствительную: Эжени, страстно любимая мною и для дела чрезвычайно полезная, ибо соглашалась на все, лишь бы ей хорошо заплатили, эта Эжени была похищена самым странным образом. Чей-то слуга, несомненно, хорошо оплаченный, явился за нею, чтобы отвезти ее на загородный ужин, за это она, по его словам, должна была получить семь или восемь луидоров. Меня при этом не было дома: я бы, конечно, не позволила бы ей уехать неизвестно с кем. Но он разговаривал только с нею, и она согласилась. С тех пор я ее больше не видела.

– И не увидишь, – сказала Дегранж, – прогулка, которую ей предложили, оказалась последней прогулкой в ее жизни; мне как раз и пришлось завершать историю этой красавицы…

– Еще бы не красавицы! – воскликнула Дюкло. – Двадцать пять годов, лицо самое красивое и самое миленькое…

– Прибавь еще, – сказала Дегранж, – самое красивое тело в Париже. Только бедой обернулись для нее все эти прелести. Ладно, продолжай, отвлекаться ни к чему.

– Люсиль заменила Эжени, – продолжила Дюкло, – и в моем сердце, и в моей постели, но не в трудах моего заведения: ей не хватало ни приветливости, ни послушливости.