120 дней Содома, или Школа разврата

Однако старуха, ничуть не смущаясь, предлагает возлюбленному свои дряхлые телеса – сморщенные, желтые, отвислые – сущие мощи; до чего бы ни доходили вы в своих фантазиях, опиши я ее во всех подробностях, даже вы пришли бы в ужас. Но наш проказник отвращения ничуть не испытывает, напротив – он в экстазе: хватает ее, привлекает к себе на том самом кресле, где рукоблудствовал, пока она обнажалась, опять запускает ей в рот язык и, повернув ее, какое-то время оказывает почести обратной стороне медали. Мне отлично видно, как он ощупывает ее ягодицы, да что я говорю «ягодицы»! – все в морщинах лохмотья, колыхающиеся между поясницей и ляжками. И вот он эти лохмотья раздвигает, припадает к таящейся между ними зловонной клоаке, засовывает туда язык, водит им так и этак, а старуха тем временем старается вовсю привести в чувство лежащий замертво член.

– Перейдем к делу, – говорит наш селадон. – Без моего любимого лакомства твои старанья ни к чему не приведут. Тебя предупредили?

– И ты знаешь, что надобно проглотить?

– Да, мой песик, да, мой петушок, проглочу, сожру все, что ты мне отдашь!

В ту же минуту распутник укладывает ее на кровать головой к краю и в такой позиции пристраивает у нее во рту свой изношенный прибор, вталкивает его чуть ли не по самые ядра, снова берется за ноги своей утехи, задирает их себе на плечи и суется рожей промеж ягодиц дуэньи. Язык его снова погружается в эту восхитительную пропасть; пчела, припавшая к цветку розы, вряд ли сосет нектар с большим упоением. Тем временем сосет и старуха, а наш доблестный муж дергается и извивается. Через четверть часа упражнений он вопит: «А, проклятье! Соси же, соси, паскудина! Соси и глотай, она уже потекла. Или ты не чувствуешь, сто чертей тебе в глотку!» А сам целует куда ни попадя – ляжки, вагину, ягодицы, анус; все вылизывает, все обсасывает. Старуха глотает, и этот заморыш извлекается наружу столь же хилым, как и входил вовнутрь; видно, он изливался, так и не окрепнув. А хозяин его спасается бегством, явно стыдясь своего безумства, не в силах теперь и взглянуть на предмет недавней страсти.

– А что старуха? – спросил герцог.

– А старуха откашлялась, отплевалась, отсморкалась, оделась скорехонько и ушла.

Через несколько дней пришел черед моей товарки, с которой мы любовались этой сценой. Была она блондинкой лет шестнадцати с премиленькой физиономией; мне не терпелось увидеть ее в деле. Ей достался такой же старик. Он поставил ее на колени меж своих ног, ухватил за уши, чтоб не дергала головой, и вставил в рот член, показавшийся мне грязнее и отвратительней половой тряпки. Бедная моя подружка, увидев у своих свежих губок подобную пакость, отпрянула было, но не зря же старик держал ее за уши, как спаниеля. «Ты что, тварь этакая, – закричал он.