120 дней Содома, или Школа разврата

Я-то ничего не чувствовала, довольная уж тем, что не испытываю слишком сильного отвращения. И вот распутник начинает изливаться, а я прилежно следуя наставлениям Фурнье, как заканчивать эту процедуру самым приятным для пациента способом, и губы сжимала, и изо всех сил сосала, чтобы ни капли извергаемого сока меня не миновало, и пальцем ему задний проход щекотала, что, впрочем, и он со мной учинял. И вот операция закончена; свершив свой подвиг, герой удаляется, заверяя госпожу Фурнье, что еще ни одна девица не могла его так ублажить, как ублажила я.

Немного погодя после этого приключения я поинтересовалась, для какой нужды появляется в доме одна старая, лет за семьдесят, ведьма; неужели и на нее находятся любители? Мне отвечали, что это так, что к ней как раз вот-вот должны прийти. Меня обуяло страстное желание узнать, кому же по вкусу этакая требуха. Я спросила у своих товарок, нет ли в их доме комнаты для наблюдений, подобной той, что имелась в доме госпожи Герэн. Одна из них ответила мне, что есть, и сама отвела туда. Места там хватало на двоих, обе мы там расположились, и вот что нам довелось увидеть и услышать – комнаты разделяла тонкая перегородка, так что, чтобы не упустить ни единого слова, и стараться особо не надо было. Старуха явилась первой, оглядела себя в зеркало, кое-что поправила в своем наряде и, видно, убедилась, что ее прелести позволяют рассчитывать на успех. А спустя несколько минут мы увидели и Дафниса, прибывшего к этой новой Хлое. Ему было поболее шестидесяти, занимался он тоже государственной рентой, а деньги предпочитал тратить на таких вот истрепанных старых шлюх, а не на пригожих молодок. Впрочем, вы, господа, понимаете эту причудливость вкуса и очень хорошо объясняете ее. Он входит, меряет взглядом свою Дульцинею, а та отвешивает ему нижайший поклон.

– Ну-ну, без церемоний, старая потаскуха, – говорит распутник. – Раздевайся-ка. Впрочем, надо посмотреть, сохранились ли у тебя зубы.

– Нет, сударь, только один и остался, – отвечает старая карга, разевая вонючую пасть, – извольте взглянуть.

Наш доблестный муж подходит еще ближе, берет ее за голову и запечатлевает на ее губах один из самых страстных поцелуев, какие мне пришлось видеть в своей жизни; он не только целовал, он сосал, въедался, проникал языком в самую глубь этой гниющей пасти, и старушонка, давно уже забывшая о таких праздниках, отвечала ему с нежностью, какую я и описать затрудняюсь.

«Ну, – говорит наш финансист, – раздевайся же!» Сам он между тем спускает штаны, и на свет божий является член, черный, сморщенный, от которого скорого подъема ждать не приходится.