Открытая книга

— Уже? А я полагал, что вы поможете мне, так сказать, войти в научную биографию Татьяны Петровны.

— Да какая там особенная биография, — вдруг с досадой сказал Николай Васильевич. — Способный человек, вот и все!

Он помрачнел, едва мы вошли, и так по-детски насупился, что как я ни была взволнована, но едва удержалась от улыбки.

Крамов проводил его и вернулся.

— Я читал ваши рекомендации, Татьяна Петровна, — начал он, предложив мне сесть и сам садясь в удобное, красивое кресло. — Доклад ваш на съезде я тоже слышал и, должен сознаться, был поражен…

Это была его манера — оборвать на полуслове, а потом кончить фразу совершенно иначе, чем ждет собеседник. Тогда я не знала этой манеры и наивно решила, что Крамов поражен значением моего открытия для советской науки.

— …Тем, что вам удалось сделать такую тонкую работу на сельском участке.

Я ответила, что в этом нет ничего особенного, поскольку зерносовхоз, в котором я работала, располагает хорошей лабораторией. Это было верно только наполовину! Но удивление Крамова по поводу сельского участка не понравилось мне."

"— Мне кажется, что у вас благодарная тема. А вы не думаете, Татьяна Петровна, что причина реакции, которую вы получили…

И Крамов в две минуты набросал план серии опытов, которыми можно было проверить его мысль. Я попросила разрешения записать — все это было для меня совершенно ново. Он любезно протянул мне карандаш и бумагу.

— Ведь вы, кажется, занимались у Николая Васильевича еще в Ленинграде?

— Да.

Я рассказала — очень кратко — о своей работе над дифтерийной палочкой, упомянув, что одновременно со мной на кафедре работал Рубакин.

— А, Петр Николаевич? — живо сказал Крамов. — Так вы знакомы?

— Со студенческих лет.

— Вы знаете, он теперь работает в нашем институте!

— Да. Я искала его на конференции, но мне сказали, что он заболел.

— У него был грипп. Но сегодня он уже вернулся к работе.

Это было сказано с удивившим меня оттенком значительности.

— Вы еще не виделись с ним?

— Нет.

— Непременно зайдите.

Право, можно было подумать, что лохматый, добродушный Петя Рубакин, которого в Ленинграде можно было ночью поднять с постели, чтобы узнать, чем истинная дифтерийная палочка отличается от ложной, в глазах Крамова представлял собой нечто совершенно другое и гораздо большее, чем в моих!

Разговаривая, мы спустились в первый этаж, который был не в пример скромнее второго, и по узкому цементированному коридору прошли в небольшую лабораторию. За столом, горбясь над микроскопом, сидел высокий человек лет сорока пяти, крепкий, костлявый, с лысой, чистой, как слоновая кость, головой.