Книга Балтиморов

Мы тебя быстро отсюда вытащим.

На ночь дядя Сол с Гиллелем поселились в гостинице в Нью-Кейнане. Назавтра Вуди должен был предстать перед судьей. С учетом всех обстоятельств его освободили под залог в сто тысяч долларов, который внес Сол. Суд назначили на 15 октября.

Гиллель сообщил мне о случившемся, и я немедленно выехал в Коннектикут. Вуди было запрещено покидать пределы штата. В Мэдисоне после всего, что произошло, он оставаться не мог.

Мы с Гиллелем нашли ему маленький домик, который сдавали в тихом городке неподалеку. Когда Коллин выписали из больницы, она приехала к нему туда.

* * *Два с половиной месяца до начала судебного заседания по делу Вуди прошли довольно быстро.

Мы с Гиллелем поочередно приезжали составить ему компанию. Его нельзя было оставлять одного. К счастью, у него была Коллин, нежная и ласковая. Она предупреждала любое его желание. Заботилась о нем. Была для него спасательным кругом.

Но единственным человеком, который по-настоящему на него влиял, оказалась Александра. Я убедился в этом, когда она, в свой черед, приехала к нему в Коннектикут.

С нами Вуди чаще всего помалкивал. Вежливо отвечал на вопросы, старался держаться радушно. Когда ему хотелось побыть одному, уходил на пробежку. Но когда с ним была Александра, он говорил. Он вел себя совсем иначе.

Я понял, что он ее любит. Любит, как и я, всю жизнь, с тех пор, как мы познакомились с ней в 1994 году. Страстно. На него она действовала так же, как на меня. Они вели те же нескончаемые разговоры. Они не раз часами сидели вдвоем на маленькой деревянной террасе перед домом и разговаривали.

Я обходил дом с другой стороны и садился на траву, в уголке, где они не могли меня видеть. И слушал их. Он доверял ей. Раскрывался перед ней, как никогда не раскрывался перед нами.

— Тут все не так, как с тетей Анитой, — говорил он. — К Люку у меня никаких чувств нет. Мне его не жалко, и я не мучаюсь угрызениями совести.

— Это была необходимая самооборона, Вуди, — отозвалась Александра.

Казалось, он не совсем в этом уверен.

— Вообще-то я всегда был буйный. Когда еще маленький был, только и умел, что людей дубасить. Так и с Балтиморами встретился, из-за того, что дрался. Так я с ними и расстанусь.

— Почему расстанешься? Почему ты так говоришь?

— Думаю, меня посадят. По-моему, это конец.

Она брала в ладони его лицо и смотрела ему прямо в глаза:

— Вудро Финн, я тебе запрещаю так говорить.

Подсматривая за этими мгновениями их близости, я ревновал. Она говорила с ним так же, как говорила со мной. Меня она тоже, желая ласково упрекнуть, называла по имени и фамилии. «Маркус Гольдман, перестань валять дурака». Она так притворялась, что сердится."

"Но иногда она сердилась по-настоящему. Ее вспышки гнева случались редко, но были великолепны. Просто неподражаемы.