Ничья земля. Книга 2

Если Марсия действительно осталась жива тогда, после резни в Гаване, то Кубинец и Раш должны были не пожалеть сил и времени, чтобы с ее помощью набросить на Умку удавку.

Марсия Фабело. Могли ли кубинские чекисты оставить ее в живых? Ведь ни для кого не было секретом, что Марсия сотрудничала со спецгруппой, занимавшейся расследованием дела Рауля. И то, что она была любовницей Мигеля Рамиреса, ставшего известным кубинской контрразведке как Михаил Сергеев, скрыть было невозможно.

Умка едва заметно покачал головой.

Они были молоды. Лейтенант Фабело удивительно хороша собой. Как только она входила в комнату – встречались они группой на одной из конспиративных квартир в Гаване, принадлежавших ГУРу, – у Сергеева начинало гулко биться сердце.

В ней ему нравилось все. Как она ходит, как поворачивает голову, удивительно красиво посаженную на длинной гибкой шее, как говорит, как дышит, как встряхивает шапкой черных густых волос.

Кондиционеры на Кубе были роскошью, пользование ими – привилегией представителей местной власти. Всем остальным приходилось довольствоваться морским бризом, влажным и соленым, который врывался в окна после заката. Благо, вся группа ходила в гражданском – в униформе можно было бы просто свариться. И море было рядом, и облиться ледяной водой из старых колодцев не в тягость в такую жару, но все равно – запах пота преследовал Умку везде, где бы он ни находился.

А запах ее пота – сладкий и пряный – действовал на Сергеева, как на кота валерьянка. Он начинал терять самообладание. Более того, ему казалось, что и Марсия в ответ на его жаркие взгляды не обделяет его вниманием.

Любовь не понимает, что такое война. Любовь не понимает, что такое долг. И что, собственно говоря, они нарушили, когда их с непреодолимой силой бросило друг к другу? 1997-й. Сергееву было тридцать. Ей двадцать два.

Их тела двигались в ритме дождя – ритм нарастал, капли стучали все чаще и чаще. Скрипела старая, оставшаяся еще с прошлого века кровать, покачивался отсыревший, тяжелый балдахин, и стоны Марсии смешивались с шорохом дождевых струй.

– Ты сдурел, – сказал Кручинин по-русски, узрев его счастливую физиономию. – Умка, ты что делаешь, сукин ты сын! Нашел время сопли разводить… Мы же тут на несколько месяцев, не более! Оно тебе надо – биографию портить?

– Отстань, Вязаный, – Сергееву вовсе не хотелось ввязываться в спор. – Какая тебе разница? Ну кому это помешает?

– Тебе, – отрезал Саша и отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то на другой стороне улицы. – Прежде всего – тебе.

– Брось, Саша. Она из наших…

– Это я – наш… И другие ребята из Конторы – наши. Больше здесь наших не наблюдается, Сергеев. Я тебе не указ. Ты старший группы и делаешь, как знаешь. Но она – твое слабое место. Это сразу видно.