Князь поневоле. Большая война

Без артиллерии их не взять.

— Так дайте нам пушки!

Все снова уставились на меня.

Боголюбов покраснел:

— Ваши «Туры» в горах? Они же увязнут в первом же овраге!

— Не увязнут. — Я развернул чертёж, который носил с собой две недели. Широкие гусеницы, укороченный корпус, дополнительные ролики. — Мы переделали четыре машины. Они пройдут там, где не пройдёт лошадь.

Сретенский медленно подошёл к столу:

— Я потомок Ермака, а значит, что сам потомок казаков, а к своим все относятся куда лучше. — Я хмыкнул. — И потому что, если мы провалимся, то списать всё на сумасшедшего князя будет гораздо проще.

Тишина. Потом Сретенский рассмеялся хрипло, после чего закашлялся и хлопнул меня по плечу:

— Берите своих железных медведей, князь. И да поможет вам Бог.

Метель встретила нас на подступах к перевалу. Снег хлестал по броне танков, намертво прилипая к металлу, превращая машины в призрачные фигуры, едва различимые в белой круговерти. Я стоял в открытом люке, впитывая кожей ледяное дыхание Карпат, и думал о том, как странно выглядит это войско — четыре стальных «Тура», переделанных для снегов, и полторы сотни казаков на лыжах, обмотанных белыми плащами до самых глаз и карабинами, перемотанными бинтами по всей длине для маскировки.

Казаки относились к танкам как к живым существам — похлопывали по броне, словно по крупу боевого коня, шептали что-то. Для них эти машины были не просто оружием, а чем-то вроде мифических существ — железных богатырей, пришедших из будущего. Я видел, как молодой казак с чёрными, как смоль, усами осторожно прикасался к гусенице, потом быстро крестился и догонял своих.

Танкисты, в свою очередь, смотрели на казаков с плохо скрываемым восхищением. Мои механики, городские парни, никогда не видевшие ничего кроме заводских цехов и казарм, зачарованно наблюдали, как те безошибочно находили путь в снежной пустыне, как чувствовали приближение врага за версту, как могли часами лежать в снегу, не шелохнувшись. Между двумя этими мирами — стальным и живым — возникла странная связь.

Мы двигались по старому лесному тракту, который казаки разведали ещё неделю назад. Танки шли на малых оборотах, их рёв заглушался страшным воем зимнего ветра. Гусеницы, специально расширенные для снега, не проваливались, а как бы плыли по поверхности, оставляя за собой ровные колеи. Иногда машины останавливались — то ли из-за заснеженного оврага, то ли потому что казачий разведчик подавал знак рукой. Тогда танкисты вылезали наружу, отряхивались от снега и, переговариваясь шёпотом, советовались с проводниками.

Ночь застала нас в полуразрушенном лесничестве. Танки встали в кольцо, образуя своеобразную крепость, а казаки растворились в лесу — кто-то пошёл в разведку, кто-то ставил ловушки на возможных подходах.