Князь поневоле. Большая война

— Газовая атака под Кёнигсбергом, — пояснил санитар. — Третьи сутки в бреду. Говорят, что боль от их веществ адская. Кто-то лёгкие выплёвывает, другие без глаз остаются, а вот этот — бредить начинает. Не знаю, чего они там намешивают.

— Противогазы уже два года производят под Ригой. Почему их на фронте нет?

— Вы меня об этом спрашиваете? — мужчина указал на больных. — Вот это моя зона ответственности, а что происходит на линии фронта — ответственность интендантов.

Я наклонился к нему. Солдат внезапно открыл глаза и схватил меня за руку:

— Ваше… сиятельство… они… знают…

Его рука внезапно обмякла. Санитар поспешно натянул простыню на лицо умершего.

— Что он хотел сказать? — спросил я.

— Бредил, ваше сиятельство. У них все в бреду перед концом.

Но в его глазах я прочитал нечто иное. Страх.

Возвращаясь в свою палату, я случайно оказался у дверей кабинета главного врача. Из-за двери доносились голоса:

«…партия должна быть доставлена до пятницы…», «…губернатор уже дал согласие…», «…немцы платят золотом…»

Я замер. В этот момент дверь резко распахнулась, и я оказался лицом к лицу с высоким мужчиной в белоснежном халате.

— А, князь Ермаков! — его голос звучал неестественно бодро. — Я как раз собирался вас навестить. Доктор Смирнов, к вашим услугам.

Его рукопожатие было влажным и холодным, как у мертвеца. А глаза… Глаза не улыбались. Такие глаза я видел у опытных рыночных дельцов или глав крупнейших концернов и компаний, умеющих делать серьёзную прибыль. Они могли выглядеть как самые обычные люди, но вот глаза всегда их выдавали. Слишком уж холодные и пугающие.

Ночь в госпитале выдалась беспокойной. Я лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к странным звукам, доносящимся из подвала. Металлический скрежет, приглушенные шаги, иногда — сдавленные стоны. Капитан Арсеньев, мой сосед по палате, спал беспокойно, бормоча что-то о «проклятых гаубицах».

Я осторожно поднялся с койки, чувствуя, как боль в плече отзывается резким уколом. Оделся в темноте, стараясь не разбудить других. В кармане лежал револьвер — украшенный драгоценными накладками «Наган» — подарок Сретенского. Холод металла успокаивал.

Коридор госпиталя был пуст, лишь где-то вдалеке мерцал одинокий фонарь. Я шел на ощупь, пока не нашел узкую лестницу, ведущую вниз. Каменные ступени были скользкими от сырости, воздух с каждым шагом становился гуще, пропитанным запахом плесени и чего-то химического.

Подвал оказался лабиринтом. В полумраке я различал ряды бочек, запертые шкафы, ящики с маркировкой «Медицинские принадлежности». Но что-то было не так. На некоторых ящиках красовались аккуратные немецкие надписи: «Vorsicht — Äther».

Голос заставил меня вздрогнуть. Из-за угла вышел санитар — тот самый, желтолицый, что встречал меня в первый день.