Князь поневоле. Большая война

Конечно, я слышал, что не все довольны предстоящим миром, а многие рабочие устали, учитывая серьёзные потери среди мобилизованных рабочих. При этом ранняя зима и большие поставки продовольствия на фронт тоже не очень хорошо сказывались на ситуации с едой в тылу, но чтобы доходило до стрельбы… Этого я точно не мог никак ожидать. Стоило бы отправить письмо домой, чтобы там усилили меры охраны, ибо никто не знает, как обернётся ситуация, но количество бойцов увеличить точно не помешает.

Два часа ожидания прошли в гнетущей тишине. Женевское озеро, обычно переливающееся всеми оттенками голубого, сегодня казалось свинцовым под низкими декабрьскими тучами. В зале переговоров дымились недокуренные сигары в пепельницах, а на столе стоял нетронутый кофе — уже остывший, с жирной плёнкой на поверхности.

Британская делегация вернулась ровно через сто девятнадцать минут. Адмирал вошёл последним, его лицо было бледным, но непроницаемым. Он не сел, а остался стоять, опираясь руками о спинку стула, словно боялся, что ноги не выдержат тяжести произносимых слов.

— Его Величество Король… — голос его сорвался, и он сделал паузу, — соглашается на ваши условия.

Великий князь Александр Александрович медленно кивнул, не выражая ни торжества, ни удовлетворения. Лишь в уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на усталую грусть.

— Но знайте, — продолжил адмирал, и в его голосе впервые за все переговоры прозвучали стальные нотки, — это не поражение. Это… перегруппировка.

Японский командующий едва заметно улыбнулся — тонко, как самурай, знающий цену таким угрозам.

— Британская империя умеет ждать, — адмирал выпрямился, и его глаза впервые за весь день загорелись прежним огнём, — и мы ещё вернёмся к этому разговору. В иных обстоятельствах. На иных условиях.

Великий князь поднялся со своего места. Два метра русского роста нависли над столом.

— Ждите, — сказал он просто. — Мы будем готовы.

Тишина в зале стала вдруг звенящей. Даже швейцарские часовые у дверей замерли, затаив дыхание. В этом молчании прозвучало нечто большее, чем конец войны — в нём родилось предчувствие новой, ещё неведомой эпохи.

А за окном, сквозь тяжёлые женевские тучи, вдруг пробился луч зимнего солнца. Он упал на карту мира, лежащую на столе, разделив её пополам — на старый порядок и новую реальность. Война закончилась.

Через двое суток Кремль горел.

Не так, как горел Берлин — не чёрным, ядовитым дымом пожарищ, а золотым, алым, белоснежным сиянием тысячи свечей, фонарей, хрустальных люстр. Москва ликовала. Вся — от Красной площади до Замоскворечья, от Арбата до Китай-города. Но здесь, в Грановитой палате, где своды, расписанные библейскими ликами, взирали на нас сверху вниз, праздновали не просто победу — праздновали новую эпоху.