Клин клином

Выдал обязательные бланки, убедительно попросил их заполнить и отдать классруку, либо ему, старосте, на худой конец. Пыга въедливо разглядывал его лицо. Ясно чувствовалось его нежелание заниматься этой рутиной, его сопротивление и в целом пофигизм. Илья как необъезженный конь: только отвернись, и лягнет в спину. Думается, сам он себя чувствовал кем-то страшным, важным и зубастым, поэтому и хотел Кирилла загрызть.

Такую попытку он предпринял спустя неделю после перевода. За это время успеваемость Ильи сдвинула общую статистику вниз по горке. Он завалил два теста по истории и один по литературе, а в субботу отказался дежурить в классе. Именно тогда и произошел тот самый конфликт, который повлек за собой долгие хождения по врачам и разбирательства на школьном совете.

Кирилл впервые участвовал в драке, хотя то, что произошло тогда, трудно назвать дракой. Шестеро на одного – сущее безумие, без единого шанса на спасение. Никто в лицо не бил, только в живот. Сначала кулаками, затем ботинками, когда Кирилл рухнул на колени. Кто-то ржал в ухо и сально отзывался о его внешности, кто-то, помнится, тушил окурок о рукав пиджака и говорил, что было бы неплохо стянуть с него штаны и проверить – член там или щель, кто-то бил бутылки в стороне, и звон стоял громкий и острый.

А потом, спустя время, когда Кирилл почти потерял сознание от боли, к нему на помощь пришел Мурат. Но не один – со Смирновым. Они, к счастью или несчастью, оказались поблизости и вынесли Кирилла оттуда, тоже прилично получив. Вынесли, чтоб после водрузить на него вязкое чувство вины и неозвученный долг. Будь Мурат тогда один, было бы легче пережить и смириться, ведь Котов не имел нужного авторитета, а потому страдал бы от побоев наравне, и Кирилл на этой почве, возможно, вновь бы с ними сблизился. Вместо этого Смирнов принял весь удар на себя, как бы поставив перед фактом: «Будешь обязан мне до конца жизни, понял, староста?»

Первые дни после случившегося тупая боль не позволяла встать с кровати, и мама поднималась к нему три раза в день, кормила чуть ли не с ложки и за это получала от отца. Мол, есть захочет, сам спустится, нечего нянчиться, заживет, как на собаке. Кирилл не хотел есть, он целыми днями спал. Отец отчасти был рад, что сын получил базовое понятие, что значит быть мужчиной, но не пустил ситуацию на самотек.

В одну из бессонных и болезненных ночей в окошко тихонько поскреблись. За стеклом сквозь белый тюль чернел сгорбленный силуэт Мурата. Он стучался указательным пальцем и часто озирался. Кирилл смотрел на него из темного угла кровати и не шевелился, не хотел открывать и не хотел его слушать. И плевать, что Мурат мог свалиться на подмерзшую землю из-за скользкой черепицы, плевать, что отец, у которого чуткий слух, мог услышать звуки падения.