Клеймо сводного брата (СИ)

Он снял джемпер, набросил мне на грудь и поднял на руки.

И тяжелее всего было сносить его молчание. Тяжелее всего было ощущать желание заплакать у него на груди и извиняться.

— Герман.

— Просто молчи. Ничего сейчас не говори, — цедит он сквозь зубы.

Дома буквально скидывает меня в прихожей. Поворачивается к стене и разбивает об нее кулак.

Мой Герман. Злой. Жуткий. Невероятно опасный.

— Герман, прости, — тяну я руку, касаюсь его спины и веду линию вниз, невольно отмечая, как его начинает колбасить. Трясти. Колотить.

Он резко разворачивается, хватает мою руку, угрожающе смотрит в глаза и чуть отталкивает.

— Живо в душ!

И я даже не осмеливаюсь что-то сказать в ответ. Просто киваю, сдергиваю так и не снятые кроссовки и убегаю.

Включаю самую горячую воду, долго и обильно тру мочалкой свое тело, почти не думая. Мне и не хочется. Главное, все хорошо, главное, Герман успел, главное, ничего не случилось.

Главное, он не выгнал меня, как прокаженную, а всего лишь отправил мыться.

Намыливаюсь второй раз, делаю воду чуть прохладнее и замираю, когда скрип двери оповещает меня о появлении Германа.

Он без слов и взглядов скидывает одежду, заходит под воду. Бегло осматривает мое тело и только потом забирает мочалку и начинает мылить себя.

Все еще злой. Все еще раздраженный. И мне хочется дать понять, насколько я ему благодарна. Насколько чувствую себя виноватой.

Смело касаюсь его твердой, татуированный груди, заглядываю в глаза и хочу опуститься на колени.

Но он останавливает меня. Качает головой, вызывая острое чувство обиды и разочарования в самой себе.

Теперь я ему не нужна. Теперь он ко мне не притронется.

Из душа он вышел первый, я, проплакав пару минут, следом.

В гостиной никого не было. Из окна лился прозрачный свел луны, а из спальни ночника. Он уже лежит в кровати, а мне, очевидно, лучше занять диван.

Что и делаю, садясь на самый краешек. И тут же подрываюсь, когда слышу:

— Хренью не занимайся и иди сюда.

И снова и мысли не возникает ослушаться.

Только вот в спальне еле заставляю себя подойти к небольшой кровати. На которой сам Герман лежал, отвернувшись к стенке, а его позвоночник четко выделялся из-за свернутого калачиком положения.

Я стояла, переминаясь с ноги на ногу, наверное, целую минуту, пока не вздрогнула от усталого голоса:

— София, ляг ты уже.

София? Боже. Он назвал меня полным именем только однажды, когда я случайно залила кофе его ноутбук.

Я подчиняюсь и в этот раз, чувствую, как подо мной провисает кровать и тоже разворачиваюсь лицом к стене. А значит смотрю на спину. И снова касаюсь ее пальчиком, веду по позвонкам, чувствуя, как будто кто-то заиграл на моих нервных окончаниях.

Снова открывая во мне грани чувственности.

Все познается в сравнении. И только теперь я очень хорошо это понимаю.