Клад последних Романовых

Я вот с Рыбинска приехал в командировку, думал навестить, а где искать-то, и не знаю. Может, и померла, конечно, хотя она крепкая была, у нас по отцу все крепкие, сибиряки, — нес какую-то околесицу Евгений Степанович.

— У Вейсбахов, говоришь? — прищурилась баба, и у Евгения Степановича замерло сердце — влип. Может, эта шустрая бабенка сама у Вейсбахов в прислугах была? Ох, погорел, ох, уходить надо! Если его в ГПУ потащат, а там как пить дать его биография всплывет, не вернуться ему уже назад в Рыбинск, а не дай бог еще и к Клаве с сыном ниточка потянется. И что он, дурак, про Рыбинск ляпнул, не мог соврать? — пятясь к дверям, потея, размышлял Евгений Степанович.

— Да что вы в дверях-то все толкетесь, — неожиданно успокоившись, проговорила баба и, вытянув из-под стола колченогий табурет, смахнула с него крошки передником. — Сидайте. Сейчас чаю налью, с морозу-то. Федь? Федор Лукич, выдь, человек тут пришел. Муж это мой, Федор Лукич, — пояснила она все еще топчущемуся возле дверей Евгению Степановичу. — Дворник он, еще при господах служил, может, вспомнит что про тетку вашу. А я Дарья Гавриловна. Да проходьте вы, садитесь.

Прошел, сел.

Из задней комнаты в кухню выбрался бородатый мужик в мятой, но чистой рубахе и в толстых вязаных носках."

"— Прощения просим, вздремнул немного. Снегу за ночь намело, все утро чистил, сморило вот, — пояснил он смущенно, приглаживая седоватые вихры. — Федор Лукич, — представился он. — А вас как звать-величать?

— Степан Евгеньевич, — соврал, но не сильно, полковник, чтобы, если дело до проверки документов дойдет, можно было на волнение списать.

— Приятно очень. Так вы, значит, из жильцов новых будете али как?

— Да не. Тетку он свою ищет, до войны в прислугах служила у Вейсбахов. Как ее звали-то?

— А-а, тетку-то? Степанида Кондратьевна, — ляпнул первое пришедшее на ум имя Евгений Степанович.

— Степанида, говорите, Кондратьевна? — почесывая затылок, переспросил дворник. — А когда она служила-то?

— Да вот аккурат перед революцией устроилась, вроде в шестнадцатом году. А может, и в семнадцатом. Адрес-то, из письма вырванный, остался, а вот самого конверта со штемпелем и нет. А так уж и не вспомнить. Не до того было, да и давненько уже.

— И то верно, — согласно кивнул Федор Лукич. — Нет, не вспомню. У них одно время Глафира в горничных жила, а кухаркой была Евдокия, хорошая женщина, справная, порядочная, долго у них жила, а вот потом она замуж вышла за лавочника с Лиговки и съехала, и вот кто после был, не помню, — развел он большими натруженными руками.

— А может, кто из прежних жильцов ее помнит, или вот хозяева ее? — с надеждой в голосе спросил Евгений Степанович.

— Не-е. Теперя в доме и прежних жильцов-то не осталось. Кто помер, кто уехал, а кого и… В общем, не у кого спросить.