Ледяной клад

Трясясь от мелкого смеха, Феня тыкала вилкой с мясом прямо в сочни и прокалывала их насквозь. Ну и забавный все-таки этот Максим! Он, пожалуй, вовсе не глупый, но... словом, такой... чего-то у него вроде бы не хватает. Мужской жесткости, что ли? Щеки толстые, волосы белые, мягкие... Нет, конечно, не это, хотя такие щеки и волосы тоже не очень подходят мужчинам. Повязала его Мария женским фартуком - и словно бы всегда он его и носил. Но - и не это, все же еще не это. Силы, весу в словах его нет! Не вколачивает он их, как гвозди! Скажет, будто и не говорил, не последит даже, как его слово сработало. Выпустил, и ладно - полетело.

А разве может быть человеку безразлично, как работают его слова? Попадают в цель, пробиваются сквозь любые толщи или, как мячики резиновые, отскакивают?

Но говорил он в общем, пожалуй, правильно. Тут есть над чем подумать и ей.

- Вы еще упоминали, Фенечка, что один по-настоящему красиво работает, а на другого тошно посмотреть, - между тем, отсмеявшись, заговорил Максим. - А это ведь такая разница, по-моему, только когда со стороны смотреть. Это кажется только тому, кто смотрит. А кто работает, тот каждый свою красоту в труде найдет обязательно. Потому что для самого человека, который работает, не может быть труд не красивым! Это же все равно, что есть без аппетита. Насильно.

- Едят, - шутливо вставила Баженова. - Едят без аппетита. И даже без потребности в пище.

- Ну так это больные! - воскликнул Максим. - Или капиталисты.

И снова все засмеялись.

А Феня подумала, что, конечно, Михаил так не сказал бы. У него бы все получилось весомее, серьезнее, по-мужски. Так, как он бил стальным ломом в громотухинский лед.

А Максим вот с удовольствием лепит пельмени.

- Слушайте, Максим, у вас все так здорово и категорически получается, вдруг почти против воли вырвалось у Фени, - не объясните ли вы мне, а почему ваш друг Михаил Куренчанин совершенно не бережет инструмент, которым он сам же работает?

Максим помялся. Было видно: он готов ответить немедленно, а что-то сдерживает его, связывает.

- Ну? - настаивала Феня, пододвигая к себе последние сочни.

Максим помялся еще. Повертел головой направо, налево, выписал пальцем на столешнице, припорошенной мучной пылью, какую-то замысловатую фигурку и наконец решился:

- Мишка очень любит себя, - сказал он. - Потому он и инструмент свой не любит...

Под окном снова проскрипели шаги, и Феня, внезапно оглохнув, заметалась у стола, хватая что попало и силясь побыстрее навести порядок.

- А вот как раз и он...

Вдруг поняла, нет, и теперь не он. Ясно же, это шаги Цагеридзе. Неровные, один легче, другой тяжелее.

Руки у Фени потеряли проворство.

На печи приподнялась Елизавета Владимировна, вздохнула:

- Ох, что же это я? Спущусь, подсоблю.