Река Хронос

Пролетка закачалась под его тяжестью, и Лидочка поняла, что ей надо испугаться: этот человек — насильник и грабитель. Теперь-то, в этом звенящем и клокочущем мире, никто не услышит ее криков и боли, да и не будет она кричать — не будет она кричать, потому что воспитанные девушки никогда не позволяют себе кричать. — Покажь деньги, — повторил извозчик, ступив на землю и улыбаясь.

— Сейчас, — сказала Лидочка с меньшим страхом, чем должен был бы ее охватить. В сумке было все, что связано с ее жизнью, — деньги, бумаги Сергея Серафимовича… Сейчас он все отнимет, а она тем временем убежит.

Но тут же Лидочка, к своему ужасу, поняла, что на ней — высокие шнурованные башмаки на высоких каблучках, на них никуда не убежишь.

Лидочка держала сумку перед собой и сказала, стараясь быть убедительной:

— Уйдите, а то я буду кричать.

Извозчик усмехнулся еще шире. Он надвигался на нее молча, и это было хуже, чем угрозы и крики.

С неожиданной резвостью извозчик прыгнул вперед, а Лидочка не успела отскочить, потому что наткнулась каблуком на край плиты и чуть было не упала. Она завела руку с сумкой за спину, а извозчик схватил ее за плечи и, когда старался дотянуться до сумки, невольно обнял Лидочку. Он притянул ее ближе, все еще стремясь к сумке, но Лидочка начала биться — и даже не столько от страха, как от отвращения, — так сильно и затхло воняло от извозчика чесноком и потом. И тут извозчиком овладело желание — настолько сильное, что он забыл о сумке и деньгах и, действуя вряд ли сознательно, начал возить руками по ее спине, все ниже и ниже, и старался при этом повалить ее на траву.

А Лидочка не кричала, только старалась избавиться от вони извозчика — отворачивала голову от него и боялась, что ее вырвет, и старалась, чтобы ее не вырвало, но этот проклятый извозчик навалился на нее всеми своими восемью пудами, и оттого тело ее конвульсивно сжалось, извозчик почувствовал неладное, он даже успел несколько отстраниться, но рвота измарала ему щеку и плечо, — и извозчик в растерянности отпустил Лидочку и стал отталкивать ее от себя, крича:

— Ты что, что ты, психованная? Ты что?

А Лидочка перевернулась на живот и, встав на четвереньки, пыталась облегчить свой желудок — и наверное, со стороны в этой сцене было нечто комическое, но не было никого, кто бы оценил этот комизм, потому что голос, прозвучавший над ее головой, как только тень загородила Лидочку от солнца, был совершенно серьезен и даже формален.

— Если я досчитаю до десяти, а ты, мерзавец, еще будешь здесь, — сказал очень знакомый голос, — то ты уже никуда не уедешь. Никуда.

— Слушшаассь, — запел невнятно извозчик. Потом затопали его убегающие сапоги.