Хозяйка драконьего замка

Это, конечно, перемежалось поцелуями и ласками, но вот тряска мне не нравилась.

— Виве, милая… Виве, Виве, Виве… Мой свет, мое пламя…

Голос, полный тревоги и боли будил в груди ответную боль. Воспоминания о пепле и крови, о предательстве. О вещах, которые я не хотела вспоминать.

Поэтому я скользнула в сладкую безразличную к человеческим страданиям темноту, но голос настигал и там. Находил меня, как электрод находит воду. И я провалилась еще глубже, в попытке сбежать от своего преследователя. От голоса, к которому рвется сердце.

В глухой тишине пещер Арахны был покой, и я устроилась в какой-то тесной, но теплой нише. Спряталась в самый уголок, но Арахна нашел меня.

— Вернись! — меня накрыло громоподобным ревом, от которого тряслись поджилки, но я только головой замотала.

Ни за что. А то знаю я вас. Вернись, Велька, работай на благо общества, а взамен тебе раз в полгода улыбочку сквозь зубы. Сами так работайте.

В знак протеста я закрыла уши и успешно погрузилась в полный стазис.

А после что-то с силой ударило меня в грудь, и я полетела вдоль темных глухих стен, как Алиса в черную нору.

Я так приноровилась к падению, что снова начала засыпать, пока не уловила тревожащий память женский голос:

— Ну, Велька, ну что ты молчишь? Ну хоть слово скажи!

Этот голос тянул к себе магнитом. Не успев подумать, что делаю, поддалась и потянулась на свет в маленькую уютную комнатку.

В кресле у окна сидела… я? Нет, не я. Девушка с моим лицом и погасшим взглядом. И без особого интереса листала одну из книг, сложенных на столике. А около нее суетилась мама. Наша, видимо, мама, потому что теперь нас с Эйвери было очень сложно различить.

— Да если б я знала, что эта тварь задумала, я его своими руками! Да мы с отцом его бы посадили!

— Вы посадили, — безразлично напомнила девушка.

Я сразу поняла, о ком они говорят. О муже. В груди откликнулось мимолетным удовлетворением. Так ему и надо, медику недоделанному.

— А ты ни ешь, ни спишь, работу забросила. Анютка вон как за тебя впряглась, ночами юриспруденцию зубрит, а днем пашем. А ты совсем завяла. Ну разве ж так можно. Ну попался тебе дурной мужик, ну что, крест, что ли, на себе ставить?!

Девушка вздрогнула, потом вскинулась:

— Раньше ты такой доброй со мной не была, мама, — откликнулась прохладно. — Все об Ане волновалась, а я двужильная была.

Я непроизвольно нахохлилась. И то верно. Аня то, Аня это, а я, как падчерица.

— Так сердце материнское устроено, — женщина вытерла мокрые глаза и рукой махнула. — Слабого птенца выкармливает, сильного из гнезда выпихивает. Раньше Анька была слабой, а теперь ты. Она ж дура у меня, Аня-то. А теперь старается вон для тебя, чтобы ты компанию свою не потеряла, пока сидишь в депрессии.

— Я скоро, — пообещала девушка, но устало, без огонька.