Хочу тебя, девочка

Он снова стал тем прежним Камилем, которого я боялась и от которого не знала, чего ждать. 

— Так и будешь стоять на пороге? — спросила так спокойно, как только была сейчас способна. 

Он молча прикрыл за собой дверь. Движением руки дал понять, чтобы я прошла в зал, и последовал за мной. 

— Я знаю, что что-то происходит, — заявил отрывисто, остановившись напротив меня. 

Я не смотрела ему в лицо, но всей кожей чувствовала на себе пробирающий до дрожи взгляд. Такой твердый, такой пронзительный… Словно он и так понимал все, о чем я молчала. 

— Происходит только то, что ты пришел ко мне с каким-то непонятным допросом, — передернула я плечами. 

— Не лги мне, Марина! — прогрохотал на всю квартиру его голос. 

Я вздрогнула. Подняла на него испуганные глаза и увидела направленный на меня неморгающий взгляд. И вместе с тем во мне поднималась волна возмущения — да что он себе позволяет, в конце-то концов?! Я не обязана рассказывать ему обо всем! Он больше не мог приказывать мне вопреки моей воле! 

— Да какого черта?! — не выдержала я. — Почему ты заявляешься ко мне и что-то требуешь?! 

— Потому что я хочу знать! Потому что вижу, что ты что-то скрываешь! 

— Хочешь знать? А я не хочу говорить! Да кто ты в конце концов такой, чтобы лезть в мою жизнь?! Ты мне никто! 

Крепкая рука порывисто схватила меня за волосы, заставляя запрокинуть голову и смотреть ему прямо в глаза. Они пылали холодным огнем, как заиндевевшее серебро в лучах солнца. 

— Повтори, — потребовал он глухо. 

— Ты мне никто! — выкрикнула сквозь слезы, доведенная до срыва собственным отчаянием и его грубостью. 

И дорого бы дала, чтобы он в ответ сказал, что это не так. Но Камиль отступил. Сначала на шаг, потом — еще дальше. Я дернулась, испытывая теперь ужас от мысли, что он сейчас просто развернется и уйдет. 

— Камиль… — выдохнула растерянно. 

Но его лицо уже превратилось в безжизненную маску. Он сухо обронил: 

— Спасибо, что разъяснила. 

И просто вышел прочь. 

А мне осталось лишь рухнуть на старый диван и рыдать, проклиная себя за все сказанное. И особенно — за неспособность ему довериться. 

Половина следующего дня прошла в бессмысленном рассматривании потолка, потемневшего от времени и нависавшего надо мной, как грозовая туча. Слез уже не было. Только страх, мечущийся внутри бешеным зверем. 

Несколько раз я отрывала взгляд от старой побелки и затравленно смотрела на телефон, словно одним лишь взглядом могла призвать желанный звонок. Но телефон молчал. 

В конечном итоге все это стало просто невыносимо. До такой степени, что хотелось выть и буквально лезть на осточертевший потолок. Хотелось разорвать грудную клетку и выбросить этот беспрестанно нывший орган.