Химера

Маньяк, дело которого он ведет, целится из пистолета. И согнуть указательный палец – самое естественное в этой ситуации. Попробуй тут не испугайся!

– Вы так ничего и не поняли, Горюнов. Совсем ничего не поняли.

Он осмотрел пистолет. Неловко повозившись, поставил на предохранитель, убрал в карман.

– Я его заберу, он может оказаться полезен… Не беспокойтесь, скоро я сдамся. В противном случае ищите мои останки в водохранилище.

– Я ничего не понимаю, – пролепетал Горюнов. – Где дочь Абрамова?

Митя подобрал рюкзак.

– Убедите папашу открыть законсервированный резервуар на станции водозабора. Может, успеете.

– Намекаешь на его причастность?

– Тебе лучше сдаться, Дима, – проговорил Горюнов, борясь с дрожанием нижней челюсти. – Через несколько минут здесь будет отряд полиции. Им отдан приказ стрелять на поражение.

– Я этого уже не боюсь. Потому что есть вещи пострашнее пули. – Он подумал и добавил: – Куда страшнее, поверьте.

И, придерживая оттянутый карман, Митя побежал в сторону, где между соснами синела вода, и вскоре скрылся из виду. Горюнов без сил опустился на траву. На него впервые направляли заряженное оружие, и сейчас ноги отказывались слушаться. Преследовать Савичева он не мог, даже если бы за поимку беглеца ему пообещали половину этого отеля.

Сидя в траве и разглядывая рыжие стволы, за которыми скрылся преступник, Горюнов вспоминал разговор, в котором было много странного и нелепого. Смущенный вид Савичева, словно ему было неловко за свое поведение. Обещание сдаться. Его непонятная связь с высоким чиновником. И, самое главное, прямой, открытый взгляд, в котором не было и тени безумия, а только убежденность в своей правоте.

В логические построения Горюнова, объясняющие убийства на Истре, закралась странная мысль. Он подумал: либо Савичев абсолютный псих… либо он полностью невиновен.

Сколько она уже в этой чернильной тьме, рыбной вони и тошнотворном страхе? Который час? Или который день? А может, вопрос надо ставить по-другому: что за состояние, в котором она пребывает? Жизнь или смерть?

Натали подумала, что последнее вернее. Потому что тьма и боль, в которых она тонула, словно в омуте, к человеческому бытию имели весьма далекое отношение. Ощущения говорили о другом. Это ад. Ад для согрешивших жен. Она только путалась в классификации: второй круг, предназначенный для сладострастцев и прелюбодеев, или круг девятый, пострашнее, для предателей родных? Пояс Каина, кажется.

Реальность и дремотное забытье окончательно перемешались в ее разуме. Капающая с потолка вода казалась ей чьими-то шагами. А гул насосов над головой – голосами умерших, шепчущих ей что-то неразборчивое.

Страж ада неотступно находился рядом. Она слышала, как он хрипел и ворочался в темноте.