КГБ в смокинге. Книга 1

Франция уже начинала готовиться к Рождеству…

Никто меня не ждал, не встречал, не бросался в объятия и даже не спрашивал, который час и каким рейсом я прилетела. Потоки загорелых и белозубых, в меру упитанных и прекрасно одетых женщин и мужчин лились по холлам и переходам, а воркующий голос женщины-информатора, витавший над ними, словно напоминал этим людям, что огромный, яркий и беззаботный мир с нетерпением ждет их — в Сан-Пауло, Йоханнесбурге, Рейкьявике, Монреале, Бангкоке, Аделаиде… Собственно, им даже не надо было напоминать — они и так прекрасно это знали.

Я зачарованно стояла в самом центре этого всемирного перекрестка, где люди, не дожидаясь, пока вспыхнет зеленый глаз светофора, сами прокладывали себе дорогу, сами находили свои залы и секции, свои авиакомпании и самолеты, потому что это был их перекресток, их дороги, их жизнь…

Мне вдруг ужасно захотелось, чтобы Юджин оказался хотя бы на минуту здесь, в этом гигантском людском муравейнике. Именно сейчас, перелетев через Атлантику и оказавшись по другую сторону океана, я наконец поняла, почему мне было так хорошо с этим полумальчишкой, полумужчиной. Юджин был одним из тех людей, без которых Орли выглядел бы, как мрачный памятник из холодного бетона и отчужденного стекла. Мне были абсолютно безразличны меха и лайковые портпледы этих женщин и мужчин, меня совершенно не трогали их слепящие драгоценности, роскошные дубленки, породистые, идеально выбритые лица и лебединые шеи, благоухавшие тончайшими духами. Уверенность в себе — вот чем буквально дышала эта толпа и чего мне так не хватало. А в Юджине эта уверенность перехлестывала через край и мелкими брызгами освежала мое лицо, мою душу, мою плоть…

Я вздохнула и, как кролик, завороженный неоновым взглядом удава, поплелась к ярко освещенной витрине бистро. Посидеть одной, побыть эти шесть часов наедине со своими мыслями, заштукатурить наглухо эту палитру ярчайших цветов серыми воспоминаниями о Мытищах, о Москве, о зловещем здании у метро «Дзержинская»…

Передо мной стоял черноволосый гарсон в белой хрустящей куртке, молодой, плечистый: такому бы носить не подносы, а гири.

— Может быть, мадам хочет перекусить?

Я порылась в сумке и вытащила золотистую пачку «Бенсон энд Хеджес». Сигареты Юджина. По-моему, они даже сохранили его запах. В тот вечер, в отеле, мы так ни разу и не закурили. Вернувшись в «Плазу», я дала себе слово, что не буду вспоминать ни Юджина, ни эту полутемную комнату, ни прикосновения его рук, ни это сумасшедшее, неземное ощущение чисто женского счастья, когда ты не просто веришь, когда ты знаешь, что тебя любят… Я дала себе слово не вспоминать об этом до тех пор, пока не увижу его вновь.