Казачий крест

Кивнув, тот степенно поднялся и, огладив белую, как снег, бороду, негромко объявил:

– Первая вина их, что почтенную казачку позорить вздумали. За словеса ругательные со всех шестерых виру серебром взять. Виру ту пусть муж ейный сам назначит. Другая вина, что против своего брата станичника оружье обнажили.

– Так то ж не мы. То ж вот он, – не выдержав, истерично выкрикнул один из парней.

– А вы смотрели да помалкивали, – рыкнул в ответ старик. – Тех пятерых, что молчали, пороть малой поркой. Розгами, по два десятка ударов. А вот этого убивца пороть большой поркой. Нагайкой, полсотни ударов. Без жалости дурной.

От такого решения охнул даже Матвей. Витая плеть запросто могла отбить человеку все внутренние органы, даже если удары будут наноситься не в полную силу. Смерть не самая лёгкая, даже если виновный перенесёт сам процесс. Услышавшие приговор казаки дружно опустили головы, понимая, что парень во всём виноват только сам. Из толпы послышался женский плач. Женщины зароптали, но оспорить решение казачьего круга не решился никто. Вздохнув, Матвей сделал шаг вперёд и, сняв шапку, поклонился.

– Сказать чего хочешь, Матвей? – тут же отреагировал Макар Лукич. – Иль просить чего собрался?

– Дозвольте просить, господа казачество, – выпрямившись, ответил парень. – Не хочу горя роду казачьему. Явите милость, заместо полусотни три десятка ударов назначьте. Авось выживет.

– Пожалел, значит, – понимающе вздохнул Лукич. – А ведь он тебя не жалел. Насмерть бил. Я ж сам видел.

– Да бог с ним, Макар Лукич, – отмахнулся Матвей. – Взъярился он шибко, вот и махал свинорезом своим, словно мельница крыльями. Не хочу смерти казаку. Да и не он в том виноват по большому счёту. Чужим словам поверил.

– Про то мне ведомо, – кивнул казак, оглаживая бородку. – Но ведь ты сам слышал. Всю вину себе берёт. Сам.

– Дурак влюблённый, – фыркнул Матвей, не удержавшись.

– Что скажете, казаки? – повернулся Лукич к старикам."

"– Добре, – посовещавшись, ответили те. – Коль у самого казачка к нему сердца нет, то пусть так и будет. Три десятка. А пороть Елизар станет.

Он первый кнутобой в станице. Только этого батька его пороть станет, – кивнул старик, оглашавший приговор, на понурившегося заводилу. – Сам не сумел укладу казачьему верно обучить, вот пусть сам и исправляет.

На площадь вынесли скамью и ведро с розгами, вымоченными в солёной воде. Виновных раздели до пояса и начали поочерёдно укладывать лицом вниз. Елизар, вытягивая из ведра розгу, протягивал её сквозь кулак, чтобы снять лишнюю воду, и экзекуция началась. Последним на лавку уложили заводилу, и казаки быстро прикрутили его конечности к лавке ремнями. В зубы парню сунули свёрнутый в рулон кусок сыромятной кожи, и в воздухе свистнула нагайка.