Катрин. Книги 1-12

Художник бросил свою кисть в большую фаянсовую вазу зелено-белого цвета, где уже стояли добрых два десятка других, и отошел от мольберта, чтобы взглянуть на свою работу. Его серо-голубые глаза переходили с картины на молодую женщину.

Она сидела в кресле на возвышении. Широкие складки ее длинного бархатного платья, перехваченного золотым поясом, свисали с импровизированного трона. Ее декольте не было украшено никакими драгоценностями, зато на лбу сверкал узкий золотой обруч с жемчугами и аметистами, удерживающий копну белокурых волос, разбросанных по плечам. В руках, положенных на колени, она держала скипетр в виде лилии тонкой работы.

Ван Эйк облегченно вздохнул:

– Я спрашиваю себя, когда я устану писать вас, Катрин?.. Если я не ошибаюсь, это уже третий портрет? Но какой художник может устать от такой красоты?

Катрин в ответ тоже вздохнула. Она спокойно спустилась с возвышения, положила на стол свою лилию и подошла к поставцу, где выстроились разноцветные кубки венецианского стекла и высокий графин с золотым декором. Она наполнила два кубка испанским вином, протянула один художнику, а второй с улыбкой поднесла к своим губам.

– Ну что вы, Ян!.. Не начинайте все снова… Сейчас вы станете мне говорить, что я – единственная в мире, а еще через мгновение, что страстно любите меня. А я вам отвечу то же, что всегда. Тогда зачем же?

Ван Эйк пожал плечами и одним глотком осушил бокал.

– В надежде, что однажды вы ответите по-другому. Вот уже три года, Катрин, три года, как герцог Филипп сделал меня своим личным художником, назначил камердинером, три года я вижу вас рядом с ним, обожаю вас и страстно люблю. Это так долго – три года…

Катрин сняла усталым жестом свой золотой обруч, оставивший красную полоску на ее челе, и небрежно бросила его рядом с лилией, как какую-то пустячную вещь.

– Я знаю… Вот уже три года я живу рядом с Филиппом как дрессированная собачка, как предмет роскоши, который украшают из гордости… Самая красивая дама Запада! Вот титул, который мне пожаловал тот, кого зовут Великим герцогом того же Запада. Три года… А в действительности, Ян, нет более одинокой женщины, чем я."

"Она грустно улыбнулась художнику. Это был мужчина лет тридцати, с умным, но очень холодным лицом. Длинный прямой нос, тонкие, крепко сжатые губы, светлые, едва видные брови над глазами навыкате делали его похожим на государственного деятеля, а не на художника. И тем не менее это был великий художник.