Катрин. Книги 1-12

Отпуская ему грехи in articulo mortis[129], я простил ему во имя Господа! И к тому же интересуешь меня ты, и именно тебя я хочу понять. Что думала обо всем ты, Катрин? Мысль о том, что там, наверху, ты можешь встретить Филиппа Бургундского, занимала какое-нибудь место в твоем непреклонном желании пройти в Шатовилен даже с риском навсегда разбить твой семейный очаг?

Краска медленно залила щеки и шею молодой женщины, пока она осознавала точный смысл слов Ландри. Но она не отвела глаз.

— Ты хочешь знать, испытывала ли я… какую-нибудь радость при мысли увидеть герцога? Нет, Ландри, никакой!

Клянусь моим вечным спасением! Я никогда не испытывала к нему истинной любви. Я хотела только обнять мою мать… и протестовать против причиненного мне насилия. Я ненавижу притеснения, и Арно не имел никакого права…

— Напротив! У него были все права! — сказал твердо Ландри. — И ты это прекрасно знаешь! Даже запретить тебе входить в замок, даже применить силу, чтобы заставить подчиниться. Он твой супруг перед Богом и людьми!

— Я все это знаю, — ответила с горечью Катрин. — Мужчины имеют все права и оставляют нам только одно: право безоговорочного подчинения. И что из того, если они им злоупотребляют! Я не прощу Арно!

— И теперь?

— Теперь?

Глаза Катрин наполнились слезами.

— Для меня больше нет «теперь». Как могу я не простить ему в тот час, когда я теряю его навсегда? Это я, может быть, нуждаюсь в прощении, если мой бунт явился причиной его смерти… Я его люблю, Ландри, все равно люблю, как прежде, даже если и боюсь теперь, и эта любовь — вся моя жизнь. Нельзя обрывать жизнь.

Монах встал, подошел к кровати, наклонился над раненым, взял его руку, внимательно и долго на него смотрел с нахмуренными бровями, очевидно, пытаясь понять что-то. Потом покачал головой.

— Он у врат смерти, — сказал Ландри, — но… если бы он вернулся?

— Что ты говоришь?"

"— Ничего! Это только предположение, чтобы заставить тебя понять саму себя. Этот человек, этот умирающий, которому ты прощаешь в его последний час, простишь ли ты ему, если Бог решит, что именно этот час не будет последним?

Она упала на колени, вытянув руки к монаху, в котором в эту минуту она видела только Божьего человека, того, чьи молитвы, возможно, имели достаточно силы, чтобы вырвать божественное милосердие.

— Если я буду знать, что он жив, я готова согласиться на что угодно… даже на разлуку, даже на немое повиновение.

— Ты его до такой степени любишь?

— Я никогда никого, кроме него, не любила, — подтвердила она. — Я тебя заклинаю, если есть надежда, шанс, даже самый маленький, даже один на миллион, что Бог мне его оставит, скажи мне это!

Улыбка монаха была полна грусти и сострадания.