Катя

— Он поможет? — в его глазах мелькнула мальчишеская надежда.

В свой кабинет я вернулась в раздумьях. Вот именно сейчас Глеб был человеком, с которым я хотела бы общаться меньше всего. Но что теперь делать. Я достала справочник и нашла телефон его отделения. Набрала номер.

— Добрый день, — произнесла я, — я хотела бы переговорить с Глебом Ефимовичем.

Мне дали другой номер телефона, сказав, что Глеб заведует отделением. Я перезвонила, он сразу взял трубку.

— Глеб, добрый день. Тебя беспокоит Катя Замятина. Помнишь такую? Я хотела переговорить, мне нужна твоя профессиональная помощь, а в тебе, как в профессионале, я не сомневаюсь.

— Катя! Где ты? Почему так официально? Катя, что с тобой? Я приеду, только скажи куда.

— Ты знаешь клинику Корецкого?

— Конечно, ты там работаешь?

— Заведую отделом акушерства-гинекологии. Я жду тебя у себя в обед. Спросишь в приемном, тебя проводят.

Он волновался, я слышала нотки в голосе, выдающие волнение. Я слишком хорошо его знала, но сейчас мне было все равно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ровно в час в мой кабинет вошла Аллочка. Мы с Ромой пили кофе.

— Екатерина Семеновна к вам мужчина, такой… такой брутальный.

— Пригласите, пожалуйста.

Через минуту Глеб уже входил в мой кабинет.

Я представила их с Ромой друг другу, они осматривали один другого, как два петуха перед боем. Рома вышел, и мы остались одни.

— Крутой у тебя кофе. Две ложки.

— И две сахара, я помню.

— Муж привозил из командировок, друзья ему привозили, он любил хороший кофе. Присаживайся, что стоишь.

Я налила ему кофе, поставила конфеты, печенье.

— Катя, ты ничего не объяснила. Ты сказала, что тебе срочно нужна моя помощь. Я готов. Рассказывай.

— Глеб, я надеюсь на твою порядочность. Я прошу тебя пообещать, что ты никогда, ни при каких обстоятельствах не разгласишь эту информацию.

— Катя, говори, я обещаю.

— Глеб, ты знаешь, что у меня есть сын?

— Да, мне говорили. Он в порядке?

— Да, с ним все хорошо. Полтора месяца назад умер его отец, мой муж, академик Корецкий.

Повисла пауза. Он смотрел мне в глаза, а я понимала, что сейчас расплачусь. Но я не могла показать свою слабость при Глебе.

— Подожди, Катя, Корецкому было восемьдесят, да, он великий ученый, но ты и он? Я даже подумать не мог. Ладно, это твое дело. Насколько я могу судить, ты переживаешь, твой сын тоже, но вам не нужна моя помощь. Тогда кому?

— Любе, Любе Корецкой.

— Любе, интересно, я знаю ее… Отец приводил ее на консультацию, когда ей было четыре года. Ее поведение его беспокоило. Приводил он ее, естественно, не ко мне, а к моему руководителю, я только начал работать.