Катя

Надо плодоразрушающую операцию делать, а я не могу. Я не делал никогда и ваши не делали.

— Терапевт ее смотрел?

— Да, Борисов. У нее температура, длительный безводный период. Она соображает плохо. В гибель ребенка не верит.

— Плода. Гибель плода. Никогда не говорите матери, что умер ребенок, плод погиб. Понимаете?

— Да, там Борисов с отцом беседует, объясняет.

— Меня он не услышал.

— Понятно. Но надо разрешение на плодоразрушающую операцию. Ладно, пошли ее смотреть, потом я с ее мужем поговорю.

Разговор с мужем выдался тяжелый. Пришлось ему объяснить, что в условиях стационара мы бы приняли роды, а так надо просто смириться и сделать все, чтобы его жена осталась жить. Если мы сможем вытащить плод по частям, то сохраним матку и она родит потом, со временем. Если оперировать, то матку с очагом инфекции мы удалим. А это приговор. Он не верил и не понимал. Все просил спасти малыша. Сашка схватил его чуть ли не за шкирку и втащил в палату к жене. Показал сине-черную ножку, торчащую из половых путей. Сделал УЗИ, где не было сердцебиения и шевеления плода, и заставил подписать бумаги мужика на грани обморока. Роман тоже недалеко ушел от ее мужа, судя по бледности лица и синюшности губ.

— Екатерина Семеновна, помочь в операционной? — совершенно искренне спросил Сашка.

— Да мы с профессором справимся, — так же уверенно ответила я.

— Вот с этим бледнолицым? — пошутил Сашка.

— Да тут другого нет, — парировала я, совершенно четко зная, что обижаю в это время Борисова. Он уже раз десять мог бы закончить работу. Но все недосуг. Семья, ребенок, мой внук между прочим. Но это секрет.

В операционную мы вошли втроем. Но после того, как я отделила головку от тельца, Рому уже можно было не считать. Его приводили в чувство. Сашка контролировал состояние женщины. Плод мы вытащили, матка сократилась. На душе было мерзко. Вызвали с Романом милицию, написали заявление, дали все втроем показания. Милиция занялась мужем. Сашка Борисов остался с женщиной, а мы с Романом хлебнули по рюмке водочки и засобирались домой. Молчали оба. Как будто душа младенца не давала говорить.

Уйти просто так я не смогла. Я сама отнесла трупик в патологию и попросила дежурного собрать младенца после вскрытия. Может, похоронят его по-человечески…

Всю дорогу домой слезы не просыхали.

Роман проводил меня до подъезда.

Случилось первое сентября. Мой мальчик пошел в школу. Жизнь в один день значительно усложнилась. Теперь надо было писать в прописях, читать, считать и делать уроки. Сашенька прекрасно считал и очень бегло читал, и читал он уже далеко не детскую литературу. Но теперь надо было выполнять все, как требуют в школе. А усидчивостью он не отличался, все брал с наскока, благодаря хорошей памяти. Еще английский, французский и немецкий.