Катя

Мне казалось, что хватало… Горечь внутри меня нарастала и заполняла все. Мити дома не было. Он бегал по поводу квартиры, переоформлял что-то. А я поняла, что не хочу его видеть. Да, Оля права, любовь к дочери перевесит, тем более, что я не могу ему дать ничего взамен его любви. Я не люблю его.

Я позвонила Борисову и отпросилась на сегодня совсем. Видимо, он был очень занят, потому что я услышала только: «Да, конечно», и больше расспросов не было. Я оделась потеплей и поехала на кладбище.

Села у могилы, поставила цветы и думала.

Что же за жизнь у меня такая непутевая? Почему все кувырком? Почему лишняя всем и везде? Вот даже тут, рядом с любимым человеком, мне нет места! Я подняла глаза на скульптуру Тамары, мне показалось, что она смеется надо мной! Да, смеется. Потому что теперь, после смерти, Он принадлежит ей, а не мне, не похоронят же меня здесь же, подле него, когда рядом она. А что же я? Как же я? Я была его женой, и пусть я не растила Любу, но она мне больше дочь, чем Тамаре.

Услышала трель телефона в сумке. Достала — двенадцать пропущенных вызовов. Снова звонок, и обеспокоенный голос Любы:

— Я на кладбище. Не волнуйся, Любонька, все хорошо.

— Хорошо, когда вы на работе, а если вы решили навестить отца просто так, и не отвечаете на звонки, значит, все плохо. Вы долго там будете?

Она отключилась. А я думала… вернее, не думала, я не могла думать. Только глянула на Тамару и еще раз сказала ей мысленно, что Люба приедет ко мне, а не к ней, потому что я…

Дальше я не смогла ничего, просто сидела и ревела.

Не знаю, сколько прошло времени. Я увидела ее, идущую ко мне по дорожке. А она была слишком легко одета. Конечно, она ехала сегодня на работу, а вовсе не на кладбище, и на холоде она находиться не должна была. Прыг в машину и в институте, и так же домой. Что ж я натворила, еще простынет, заболеет. А я виновата… Ну и какая я мать после этого?

— Теть Катя, выпьем? — она достала «Абсолют» и одноразовые стаканы из сумки.

— Выпьем, а добираться как будем?

— На такси, я водителя отпустила, — сказала Люба.

Мы все разложили на лавочке, у нее и хлеб черный оказался, и лучок с огурчиками. Выпили, закусили, потом еще по одной.

— Твой отец не одобрил бы нашего поведения, — почему-то сказала я.

— Да мы давно взрослые, мама. И каждый день мы не пьем.

— Подумает, что я тебя спаиваю, — тут мы влили в себя по третьей.

— Да ладно, — произнесла она, — он знает, что я бабушкой скоро буду, а вы, соответственно, прабабушкой.

— Вот дождусь правнука или правнучку и на пенсию пойду, а может, к Сашеньке уеду.

Она внимательно смотрела мне в глаза.

Глаза у нее красивые, только смотрят всегда в самую душу. И я рассказала все. И про то, что последнее время все больше одна, и про разговор с Олей.