Карт-Бланш для Синей Бороды

Она и в самом деле почти прошла после того, как жена сняла с него браслет. По-крайней мере, теперь он спал спокойно до утра. Правда, сны ему снились вовсе не спокойные. В них Бланш тоже сидела на нем верхом, но только лежал он не на животе.

– Да она чудесница, – заметил Пепе. – Королевским докторам надо поучиться у нее искусству лечения.

– Поучиться доброте, – пробормотал Ален.

Все это, и правда, здорово смахивало на чудеса. На мгновение он суеверно подумал, что встретил ангела или одну из добрых фей, которые прежде повсеместно жили в Британи, если верить сказкам. Но нет, Бланш не была ангелом. Потому что ангела невозможно желать. А он желал эту девушку. Желал страстно, безумно, исступленно. Но и феей она тоже не была, потому что фею невозможно любить. Как невозможно любить ветер, дождь или радугу. А Бланш… Она вызывала любовь одним взглядом. Одним тайным поцелуем. В ней для него воплотился идеал женщины. Слияние духовного и телесного, небесного и земного – это губительное сочетание для простого смертного мужчины.

Ален всегда чувствовал её рядом, помнил её улыбку, смех, нежный голос, который иногда мог звучать, как стальной колокольчик. Он очень хотел бы найти в ней недостатки, но не находил. Потому что невинность, наивность и бескорыстие даже во вред себе не могут быть недостатками. Это добродетели.

– Что касается леди Милисент, – снова заговорил Пепе, очевидно, совсем потеряв страх перед своим господином, – не очень-то вы обрадовались, когда встретили её в свите короля."

"На это Алан ничего не ответил, хотя слуга явно желал подтверждения своим догадкам. Разве можно признать, что Пепе прав? Это означало признать, что ты – настоящий ветреник.

Потому что увидев Милисент несколько дней назад, он и в самом деле ничуть не обрадовался. Напротив, почувствовал раздражение, хотя она была особенно хороша, и льнула к нему, как после долгой разлуки. Скорее всего, он был с ней невежлив, потому что так и кипел после выходки Бланш, когда она поманила его, а потом отказала – подразнив, как голодного пса косточкой. И даже более того, жемчужно-золотая красота Милисент стала казаться ему пустой, а её болтовня – нелепой, лишенной тепла. Даже улыбка казалась ему фальшивкой. Ведь настоящая улыбка – добрая, нежная, ласковая, была только у неё. У Бланш.

Чёртов Пепе вечно замечал то, что хотелось скрыть.

– Господин граф, миледи зовет вас обедать! – провозгласила Барбетта, появившись на пороге.

– Уже иду, – Ален поднялся и указал Пепе на груду арбалетов. – А ты закончишь тут всё.

– Само собой, – проворчал слуга, когда господин удалился. – «Нет, я ничуть не изменился», – проговорил он, подражая голосу де Конмора, – и тут же побежал к ней, стоило лишь позвать.