Карт-Хадашт не должен быть разрушен!

А Мастанабала я думаю исключить из наследников.

– Не могу себе представить, дедушка, чтобы дядя Мастанабал был каким-либо образом замешан в заговор против тебя, – с жаром ответила Дамия.

Я, подумав, кивнул:

– Дедушка, и ты, отец, – именно так я теперь именовал Микивсу по его же просьбе, – у нас в истории Микивса, Гулусса и Мастанабал весьма умело правили Нумидией втроем. Ошибкой было назначить Югартена одним из наследников Микивсы. Сомневаюсь, что Мастанабал – предатель. Хотя, как мне кажется, нужно заранее решить, кто за что будет отвечать.

– Я подумаю, – ответил Массинисса и закрыл глаза.

Через час вдали показались стены Кыртана, а еще через полтора часа, ближе к закату, мы наконец-то добрались до дворца, где Массинисса попросил нас с Дамией удалиться.

Где-то через час нас пригласили в Тронный зал – я и не знал, что здесь таковой имелся. На позолоченном резном троне сидел Массинисса. По правую руку от него сидел Микивса, по левую стояли два кресла, и на более дальнем расположился Мастанабал. Напротив находился ряд кресел, на которых сидели дочери и внуки Массиниссы, а два места с правого края были свободны. Далее стояли ряды скамеек, на которых расположилось около сотни человек – как я понял, высшая знать и чиновники Нумидийского царства. Дамия подвела меня к свободным креслам, и мы уселись.

Массинисса с трудом поднялся, опираясь на подлокотники трона, и заговорил на удивление твердым голосом. Договорив, он медленно вновь опустился на трон и посмотрел на Дамию.

Она сказала мне:

– Дедушка объявил, что после его смерти первым царем Нумидии станет мой отец, Гулусса будет вторым, а Мастанабал третьим. И потребовал, чтобы и после его смерти Нумидия выполняла все условия договора с Карт-Хадаштом и лично с тобой. И проклял любого, кто осмелится нарушить его волю.

После этого Массинисса, опираясь на мое плечо, последовал в спальню, где мы с Дамией провели бессонную ночь, пытаясь сделать все, чтобы вернуть его к жизни.

Но на следующее утро он попросил слуг пригласить детей и внуков, обнял каждого из них, а последним – меня, сказал что-то на нумидийском, улегся и незаметно умер. И я, неожиданно для себя, почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, а в голове крутилась лишь одна мысль: «О великий царь, ты много сделал в своей жизни как хорошего, так и плохого, но все твои грехи ты искупил с лихвою, а твой последний бой я никогда не забуду».

Эпилог

Я так давно не видел маму…

Мы стояли у входа на Храмовую гору. Ласковое утреннее солнце красило город в розовый цвет, немного похожий на языки пламени в том уже далеком сне, увиденном мною перед тем, как я очнулся в Карт-Хадаште.

Меня не удивило, что рядом со мной стояли мои мама и папа.