Михаил Карпов

Одну, мужика лет пятидесяти, который убил соседей чтобы их ограбить — я отдал Аносову. А он передал Хану. Хан красиво и быстро проломил ему череп, не позволив попасть в себя ни одной пулей. Профи, чего уж там.

А вот Тоньку-пулеметчицу я взял себе.

Пожилая женщина, слишком спокойная, чтобы быть нормальной. Я помню из прошлого, или вернее из будущего, что Тонька до последнего не верила, что ее расстреляют. Отсидит лет десять, да и выйдет. В СССР женщин не расстреливают, это знали все, и она в первую очередь. Небось интересовалась судебной практикой…

Одутловатое, отечное лицо, слегка растрепанные волосы, взятые в хвост — обычная пенсионерка, каких сотни тысяч и миллионы. Глянешь на нее, и забудешь — настолько бесцветная и незаметная. Серая мышь, про таких говорят. Почему я взял ее себе? Сам не знаю. Может у меня было чувство, что это правильно, что так и нужно (а я прислушиваюсь к своим ощущениях, они у меня непростые), а может просто стало интересно — да что же это за тварь такая?! Как патологоанатом ковыряется в гнилом трупе, так мне захотелось покопаться в гнилой душе этой мрази. Узнать, спросить — о чем она думает? Кто она? Что из себя представляет?

Ее привели, завели в тир. Она осмотрелась по сторонам, принюхалась, и вдруг слегка улыбнувшись, сказала:

— Порохом сгоревшим пахнет. Люблю этот запах!

А через несколько секунд так же безмятежно добавила:

— А куда меня повезут? Где буду сидеть?

Поднять пистолет и нож она и не подумала, хотя ей сообщили о том, что она должна сделать. Видимо посчитала, что ее просто пугают?

Я остановил дернувшегося, с изменившимся лицом Аносова и шагнул к Тоньке. Аносов знал, кто она такая и что сделала. Я ему рассказал и показал дело. И его душа взыграла. Он просил отдать Тоньку ему, но я отказал. Аносов и так сделал за меня огромную работу, вычистив мир на несколько десятков маньяков, так надо и мне вложить свой крохотный вклад. Карму так сказать поправить. Если есть «тот свет», сейчас на меня смотрят сотни убитых Тонькой людей, и они просят об отмщении. Но вначале — поговорить.

— Тебя никуда не повезут — хрипло выдавил я из себя, и без перехода спросил — Скажи, тебе нравилось убивать людей? Что ты при этом испытывала?

Тонька не удивилась, похоже, она давно смирилась с тем, что следствие все знает. Ей было уже все равно — сотней убитых больше, сотней меньше…какая разница? Срок-то один и тот же! А поговорить она всегда любила — это я знал еще из своего мира. С сокамерницами говорила, а еще — на встречах с пионерами рассказывала о том, как на фронте спасала раненых бойцов работая медсестрой.

— Мне было все равно — пожала она плечами — Работа, как работа. Если бы я не убивала, убили бы меня. Себя-то жальче!

— А убитые не снились?

— А я их и не видала.