Михаил Карпов

Не выдержала, погладила то место, где только что лежал ее мужчина. Принюхалась, опустив голову к постели, глубоко вдохнула, улыбнулась. Придет! Обязательно придет!

Стучат?! Вернулся?! Он вернулся, вернулся!

Олю как вихрем сдуло с кровати. Она бросилась к двери, распахнула ее, широко улыбаясь во все тридцать два белых зуба!

Но это был не Миша.

***Я ушел от Оли в совершенно отвратительном настроении. В самом деле – свинство ведь! И самое интересное – свинство по отношению к обеим женщинам! Вначале к Оле – она меня искренне любит, просто боготворит, и девчонка хорошая, порядочная. Простая, незамысловатая, и при этом умненькая, что для красавиц не такое уж и частое явление. Красавицы, как мне кажется, в основном берут статью, а не умом.

Оля надеется на будущее со мной, даже заговаривала о том, как хорошо было бы иметь от меня детей. Двух. Или трех. Что, честно сказать, меня слегка напрягло – как напрягло бы всякого свободного и несвободного мужчину, тут же заподозрившего бы желание женщины намертво привязать мужика. Что, в принципе, очень даже понятно, это я про желание привязать, но не очень-то одобряется самим мужиком. Детей заводить надо вдвоем!

И как я теперь выгляжу в ее глазах? В глазах умненькой и уже видевшей жизнь девушки, молодой женщины!

А выгляжу я хитрозадым скотом, который пристроился к ее начальнице и, продавая себя за различные «блага», состоит при той альфонсом! Ужас какой-то! Срамота!

Надо отдать должное Оле – она не устроила скандала, не высказала мне все про альфонса и про мою паскудность, а лишь тихо и без особого нажима поинтересовалась: когда же я наконец перестану быть паскудой? И приду в объятия своей возлюбленной, дабы создать ячейку советского общества, именуемую семьей!

И тут же – Зинаида. Опытная, пожившая, баба на склоне лет – еще очень красивая, породистая, холеная, как арабская кобылица, но… все-таки на склоне. И эта «кобылица» втюрилась в меня не хуже молоденькой Оли! И вот что интересно: зная, что осталось ей не много бабского счастья, не рвет меня к себе, не утаскивает под бок, а дает право выбора. Дает свободу. И, как ни странно, этой своей терпимостью, мягкостью, этим своим пониманием и заботой обо мне привязывает к себе, как стальными тросами.

В определенном возрасте, пройдя через многое, в один прекрасный (или печальный?) день перестаешь себе врать. Ну вообще! То есть совсем! Вранье себе кажется таким глупым и непродуктивным занятием, что этой особенностью могут отличаться только молодые или просто глупые существа. Я не молод и не глуп, потому прекрасно осознаю: мне существующее положение УДОБНО! И пусть я иногда чувствую себя негодяем, пользующимся благами, поступающими от обеих женщин.