Михаил Карпов

За три часа он уничтожил одиннадцать танков, семь бронетранспортеров и пятьдесят семь бойцов личного состава врага. Вначале немцы думали, что по ним ведет огонь батарея, а когда обнаружили, что это всего лишь один человек – очень удивились. А еще больше удивились, когда узнали – парню было девятнадцать лет! Понимаешь, Володя?! Девятнадцать! Он еще не жил! Наверное, у него никогда не было женщины! Он хотел жить! Мучительно, до воя хотел жить! Но он остался, и выполнил свой долг. И погиб. Немцы похоронили его с почетом, а их командир сказал своим бойцам, что если бы у них все были такими стойкими солдатами, то они точно захватили бы весь мир.

Я снова помолчал, а потом яростно, жестко сказал:

– А ты, Володя?! От чего ты устал?! От чего страдаешь?! Душа у тебя мятущая, да?! Выразить себя тебе не дают?! А ты ползал под пулями?! Ты отдавал свою жизнь, чтобы жила твоя родина?! Чтобы за других, чтобы знать, что твоя смерть спасет сотни и сотни людей! ЭТО у тебя было?! Нет?! Так какого же черта ты заливаешь свое гребаное горе спиртным?! Ты, мужчина! Вспомни этого мальчишку, когда твоя рука потянется за рюмкой! Вспомни всех, погибших за родину, за тебя, за то, чтобы ты мог рубить «капусту» и страдать выдуманным персонажем! И рассказывать о том, как твоя душа поранилась и жаждет свободы! Когда я слышу от интеллигенции разговоры о том, как они страдают, и какие они несчастные, мне хочется взять ногайку и врезать поперек спины: Сука! Попробуй! Вот это страдание! Вот это больно! А не твои выдуманные дурацкие страсти! Не твои разговоры о несвободе и о том, как плохая власть не дает тебе развернуться!

Я замолчал и бессильно, с досадой уставился в блестящий паркетный пол. Что толку от моих монологов? Только врага себе нажил. А оно мне надо? Он все равно будет пить! Просто потому, что…так положено мятущейся душе. Настоящему интеллигенту! Творцу!"

"– А ты? Ты ползал под пулями? – услышал я насмешливый, злой голос Высоцкого – ты сидишь в дорогой квартире с красивой девкой, зарабатываешь огромные деньги на своих сказках, путешествуешь куда хочешь, по Америкам и всюду – ты ползал?! Ты защищал родину?!

На меня накатила белая, горячая злоба. Ах ты ж сучонок! Ладно…

Я встаю, расстегиваю рубаху, сбрасываю ее на стул, оставаясь голым по пояс. Подхожу к остолбеневшему Высоцкому, и медленно, цедя слова, говорю, указывая пальцем на отметины от своих ранений:

– Это пуля. И это пуля. Это нож. Это – осколок. И это осколок. Контузию показать не могу, она в башке. Я ответил тебе?

– Это где было? – брови Высоцкого удивленно поднялись, он недоверчиво помотал головой – ты был на войне?! На какой?

– Неважно – отвечаю я, отходя к стулу и протягивая руку за рубашкой – Не надо это тебе знать. На той войне, о которой я говорить не могу.

– Убедил. Размазал.