Капкан (СИ)

— Эльвира сообщила, что она больна, — делаю заминку, чтобы перевести дыхание. — Неизвестно, сколько ей осталось жить. Поэтому, она так стремится увидеться с вами.

Ни одна мышца на его лице не вздрагивает от новости. Он продолжает смотреть в упор мне в глаза. И мне становится все сложнее подобрать слова.

— Отступи, Роланд, пожалуйста. Возможно, тебе плевать, возможно плевать и Осману, но подумай о Лайле. Поговори с ней, пусть встретиться с матерью. Уверена, если Стеллы не станет, она будет винить себя, что не простила и не приняла её.

— Не нужно говорить за Лайлу.

— У неё сегодня глаза на мокром месте были, когда Ариана лезла ко мне с объятиями и называла мамой.

— Если бы она хотела увидеть её, попросила бы меня, — говорит сквозь зубы. Злой.

— Да с тобой даже Эльвира толком не смогла поговорить, а ты говоришь о Лайле. Она ведь видит твою ненависть к матери и никогда не пойдёт против твоих чувств, не предаст тебя.

— Хорошо. Я поговорю с ней.

— Поговоришь?

— Да, — массирует виски. — Если Лайла захочет увидеть Стеллу, я дам ей добро.

— Если ты дашь добро, она захочет.

— Медея, — тон голоса повышается, — Я знаю свою сестру и не нуждаюсь в советах.

— Хорошо, — хочу закончить, но тут из уст вырывается: — А ты сам? Не хочешь отпустить ситуацию?

— Я отпустил.

— Когда отпускают, не испытывают неприязни.

— Тебе дважды повезло с семьёй, поэтому ты думаешь, что, как бы не складывались отношения, ребёнок будет любить родителя, а родитель ребёнка. В твоём мире так и есть. В моем — нет. Я презираю эту женщину, как презираю сотни других людей, и спокойно живу с этим.

— И у тебя нет никаких чувств к ней? Нет любви?

— Никогда не было. Она всегда вызывала у меня чувство недоверия, а после отвращения. Если мне было плохо, я бежал к отцу и к Эльвире, если хорошо — к брату с сестрой. В моей жизни не было матери.

— Но все же… она подарила тебе жизнь.

— А ещё ты скажешь, что она страдала девять месяцев, вынашивая и рожая каждого из нас. Но мы с Османом страдали, как минимум, десять лет, наблюдая за образом её жизни. Лайле приходится страдать до сих пор.

Я хочу вновь вступиться за Стеллу, сказать, что, возможно, встреча с ней пойдёт на пользу девушке, но Роланд прерывает меня на полуслове:

— Нет, Медея, и не потому она страдает, что брат-негодяй не разрешает увидеться с матерью, а потому что эта самая женщина брала её с собой на море для прикрытия, чтобы спокойно развлекаться с любовником. А девочка молчала, закрывала уши, притворялась спящей, потому что потаскуха мать не удосуживалась даже снять отдельный номер для своих утех!"

"Он оглушает меня правдой и своей откровенностью. Я чувствую, что внутри у него накипело, и он не может больше молчать. А я не могу больше сказать и слова в защиту человека, который дал им жизнь.