Вечный капитан

Подождав, когда я ступлю на палубу, вахтенный лейтенант громко спросил:

— Кто такой?

— Мичман Генри Хоуп прибыл для прохождения службы! — бодро доложил я.

— Где раньше служил? — поинтересовался он.

— Подшкипером на купеческом судне, — ответил я.

Судя по скривившейся физиономии вахтенного лейтенанта, ответ неправильный. Военные и торговые моряки страдают взаимным презрением. Первые считают только себя настоящими моряками, а вторые ехидно спрашивают, помнят ли бывалые морские волки, когда последний раз были в походе? Большая часть военных моряков за всю свою службу наматывает меньше морских миль, чем торговый за год-два.

Роберт Эшли повторил за мной, но, поскольку в правой руке был мешок, козырнул левой, вызвав улыбки у наблюдавших за нами матросов. Лейтенант сделал вид, что не заметил не только неправильное приветствие, но и самого исполнителя.

Стоявший у трапа вахтенный мичман — юноша лет пятнадцати, на круглом лице которого веснушки сливались в два светло-коричневых пятна, разделенных покрасневшим, сопливым носом — подождал, не задаст ли вахтенный лейтенант вопрос и второму вновь прибывшему.

Не дождавшись, приказал двум матросам, которые взяли наши вещи:

— Отведите джентльменов в кокпит.

10

Кокпит можно перевести на русский язык, как петушатник, но не в уголовно-сексуальном смысле, а как место для петушиных боев. Когда много молодых парней находятся в тесном помещении, драки неизбежны. На корабле третьего ранга мичманов должно быть не меньше двенадцати. Плюс вместе с ними обитали помощники мастера, которыми часто становились мичмана, не сумевшие сдать экзамен на лейтенанта, помощник хирурга и помощник казначея, которого называли капитанским клерком. Кокпит находился ниже ватерлинии, на орлопдеке, которая под гондеком. Ядра сюда залетают редко, поэтому во время боя здесь будет операционная хирурга. Это было небольшое темное помещение площадью метра три на четыре и высотой примерно метр восемьдесят пять. Освещалось оно лишь чадящей, масляной лампой, подвешенной к подволоку. Посередине стояли длинный стол и две лавки. Вдоль переборок — корзины, оплетенные кувшины, два бочонка литров на двадцать, несколько стеклянных банок, как догадываюсь, с вареньем. На вбитых в переборки колышках висели полотняные и кожаные небольшие мешки, узелки, свертки. На крюке, вбитом в подволок, висел копченый окорок, обрезанный снизу. Во всех местах, где можно что-либо воткнуть или повесить, находилось чье-то имущество. Создавалось впечатление, что это не место для приема пищи и досуга, а неудачно спланированная кладовая. В помещение стояла затхлая, ядреная вонь, из которой я сумел вычленить только гарь лампы и запах крепкого спиртного.