Вечный капитан

— На этот раз им придется заплатить, — сказал ему в утешение. — А ты пока приготовь судовые и грузовые документы.

На палубе пинаса уже было с десяток моих морских пехотинцев. Я шепотом проинструктировал их, после чего во второй раз открыл дверь в каюту, которая по правому борту. Ее обитатели уже не спали, но еще не встали с кроватей. Наверное, их разбудили удары катеров о борта пинаса или голоса в соседней каюте. Все семеро смотрели на меня не менее удивленно, чем капитан.

Упреждая их вопросы, я огласил пренеприятное известие:

— Судно захвачено русскими корсарами. Предлагаю всем выйти на палубу без лишних телодвижений и попыток изобразить из себя героя. Моим солдатам приказано убивать при малейшей попытке сопротивления, что они сделают с удовольствием.

На самом деле я приказал убивать только в случае, если чудом окажут вооруженное сопротивление. Кто его знает, может быть, среди них есть предок какого-нибудь голливудского супермена, который непонятно откуда выхватит палаш и мигом положит всех русских? Как я еще не забыл, в американских фильмах — и только в фильмах! — у них это здорово получалось.

Увы, не только суперменов и просто безмозглых среди обитателей каюты не нашлось. Четверо из них были членами экипажа: подшкипер, боцман, плотник и артиллерист. Остальные трое пехотными офицерами: капитан и два прапорщика. Последние двое охраняли первого, который вез лакированную ореховую шкатулку, перевязанную накрест бечевкой, концы которой скрепили коричнево-красным сургучом с оттиском королевской печати. Пехотный капитан скривился, когда увидел, что я разрезаю бечевку. В шкатулке лежали несколько писем и, судя по первым строкам, какой-то договор на нескольких страницах.

Чтобы больше не пришлось кривиться из-за вверенной ему почты, я приказал отвезти шведских сухопутных и морских офицеров на шхуну. Матросы пусть остаются на пинасе, потому что у моих маловато опыта работы с прямыми парусами. Командовать призом приказал Захару Мишукову, оставив ему в помощь еще одного гардемарина Николая Истошина и два десятка морских пехотинцев."

"Вернувшись на шхуну, я первым делом просмотрел более внимательно содержание шкатулки. В ней было одиннадцать писем разным людям от шведского короля Карла Двенадцатого. Имена получателей мне ничего не говорили. Отдам письма в приказ Иноземных дел, может, им пригодятся. Зато договор, написанный на шведском и немецком языках, оказался между известными мне лицами — Карлом Двенадцатым, королем шведским, и Августом, королем польским и курфюрстом саксонским. Моих знаний шведского и немецкого языков не хватало, чтобы прочесть написанное и понять смысл этих каракуль, но главное я уловил. Это был мирный договор, причем позорный для Августа якобы Сильного.