Камуфлет

Все сокровища его таланта, наполеоновский размах, обречены пропасть даром. Так отчего же не рискнуть всем, чтобы обрести несравнимо большее? Отчего не шагнуть на Аркольский мост? Отчего не сломать шею за мечту? Отчего не пожертвовать собой ради страны, который ты не нужен?

Так раздумывал жандармский ротмистр с репутацией безжалостного монстра и взглядом кобры, от которого цепенели слабые сердца.

Кто-то нахально дернул за рукав. Модль обернулся. Шмыгая носом, топтался мальчишка лет десяти, босой, в дырявом картузе.

— Эй, дядя, ты Васильев будешь, что ли? — спросил он грубым мужицким баском.

— Я, любезный. — Ротмистр обменял серебряный рубль на мятую бумажку, выуженную из грязной ручонки. Петербургский гаврош проверил чекан зубом и, сверкая пятками, исчез в темноте.

Модль подставил листок к неверному свету фонаря. Послание гласило:

Твоему недугу готово лекарство. Найдешь в прежнем месте.

Пользуйся незамедлительно. Наш друг выздоровел окончательно. Соседи не дремлют, но сильно нервничают. Береги себя.

Рафаэль.Письмо он порвал и клочки отправил волнам Фонтанки, ленивым и покойным.

Августа 7 дня, лета 1905, около десяти, +19 °C

Особняк князя Одоленского

Никто не шевельнулся. Джуранский посмотрел на Курочкина с немым вопросом: «Это что, собственно, такое?». Старший филер ответил взглядом: «А я тут при чем, кто из нас ротмистр сыска, в самом деле?» И оба уставились на своего начальника.

А Ванзаров безмолвствовал. Его разум пребывал в вязком оцепенении. Время текло сиропом.

Сразу и не поймешь: от чего приличный господин скорчился старой куклой, от чего лег на пол и прыгает, как в горячке. Штабс-ротмистр сучил по паркету каблуками лаковых ботинок скользким визгом. Руки болтались веревками, но левая намертво сжимала разодранную скрипку. Из горла его торчали куски резонатора с обрывками струн.

— Ротмистр, мать вафу, всех сюда! — рявкнул Родион Георгиевич и кинулся к телу.

Но помогать невозможно: осколки перебили вены, застряв глубоко. Стоит коснуться — из раны ударит фонтан. Каждый толчок крови близит агонию.

Меншиков задыхался. Вдруг веки дрогнули, глаза открылись, вполне осмысленно. Он собирал последние силы, стараясь что-то сказать. Но только хрипел, открывая по-рыбьи рот.

— Все будет хорофо, помофь близко, — прошептал коллежский советник.

Кажется, штабс-ротмистр улыбнулся, а может, боль исказила рот."

"— Потерпите, голубчик, — не очень понимая смысла, проговорил Ванзаров.

— Он… — вдруг явственно произнес Кирилл Васильевич и захрипел.

— Кто, кто?

— Нас…

В горле булькнуло, стекленеющие глаза полезли из орбит, он задрожал, напрягся и вытянулся.

И вдруг отчетливо сказал:

— Убьет…

— Имя, Кирилл Васильевич, только имя!

Штабс-ротмистр затих. Чудо опоздало.