Камуфлет

Утром ее не было. Совершенно точно не было. Ванзаров бережно прикоснулся к находке. По-истине, она вызывала восхищение.

Снимок решительно отличался от «иконостаса» достижений князя, снятых с натуры. Фото было искусно придумано и сыграно в модном стиле «живой картины». Делались они довольно просто: любители домашних представлений наряжались в костюмы и замирали в позах великих исторических событий (к примеру, Наполеон в чумном бараке) или известных полотен (да хоть «Утро стрелецкой казни»). Развлеченьице, кончено, тоскливое, но обществу нравилось. Однако эта «живая картина» поражала откровенностью.

Начать с того, что изображала она трагический эпизод оплакивания мертвого юноши. Знаток искусства Возрождения признал бы в ней популярный сюжет «пьеты»: Дева Мария оплакивает Христа, как на скульптуре Микеланджело, что в соборе святого Петра в Риме. Но любитель греческих мифов непременно узнал бы сцену из Троянского цикла: «Богиня Эос оплакивает царя Мемнона». Но к несказанному удивлению всех знатоков, обоих персонажей играли мужчины. Причем из костюмов — только прозрачная газовая туника, легкой дымкой скрывавшая бицепсы «Эос». Сын ее «Мемнон» лежал на «материнских» руках совершенно нагой, руки свисали плетьми, голова запрокинулась, подбородок торчал вверх. Изображая смерть «белокожего вождь эфиопов», он забыл отвесить челюсть. «Богиня зари» тоже постарался. Горе о погибшем «сыне» было сыграно в лучших традициях провинциальных театров, а именно: ладонь скрыла половину лица. Что не помешало узнать князя Одоленского. Зато юноша был неизвестен.

Где сделали снимок — понять невозможно. Единственная примета — занавеска с роскошными хризантемами на заднем фоне. Натянуть такую тряпицу можно везде. Других, даже мельчайших зацепок на снимке не имелось. Судя по бумаге, фотографию сделали буквально на днях. И напечатали любительским способом. Ну, право, трудно представить такое произведение в салоне.

Бирюкина фото удивило несказанно, лакей поклялся, что видит его впервые. В спальне убирает каждый день, но такого непотребства не замечал. А молодого человека и вовсе не знает: тот в доме точно не бывал. Но предположение, что снимок могли сделать в особняке, бывший «охотник» с негодованием отверг. Потому как невозможно такое вовсе. К тому же князь любил сниматься, но в руки фотоаппарат не брал, а запахи реактивов избегал.

— Кто из прислуги заходил в спальню? — строго спросил Ванзаров.

— Никто, как есть никто… Санитары вынесли князя, полицейские ушли, так я сразу запер, зеркало завесил и запер. Да и кто войдет, такие страсти.

Что оставалось? Снимок был вынут из рамки безжалостно: под ним открылась скучная фотография Павла Александровича на яхте.