Камень. Книга 4

Цитирую: сидеть в палатке на попе ровно и не отсвечивать, иначе отправлю домой.

Мы кивнули и стали наблюдать за тем, как одевается воспитатель. Выходя, он сказал нам:

— Сидите тихо, из палатки ни ногой! Цесаревич сам все разрулит.

Оставшись одни, мы с минуту молчали, пока Николай не заявил:

— Я сам Ульянова кончу, если Прохору хоть что-нибудь сделают. Это подполковника надо на суд офицерской чести вызывать. Братики, давайте с гвардейцами переговорим, которые сегодня там были! Они-то нас точно поддержат!

— Точно! — вскочил Александр. — Сейчас оденемся и пойдем.

— Раз отец сказал сидеть в палатке, будем сидеть. — хмыкнул я, про себя удивившись тому, что сейчас полностью согласен с папой. — Уверен, Ульянову придется не сладко, если даже отец не очень оптимистично настроен насчет его дальнейшей судьбы. И вспомните вчерашний разговор с полковником Пожарским про разногласия между гвардейскими полками. Наши с вами действия могут воспринять, как третирования Преображенцев.

— Тоже верно. — Александр уселся обратно на койку. — Лешка, ты точно уверен, что Прохору пока помогать не надо?

— Точно. — кивнул я. — А если что-то пойдет не так, Ульянов до утра не доживет. Это уже я вам обещаю.

— Почему-то я тебе верю… — поежился Николай. — Ладно, сидим на попе ровно, как приказал дядька, и ждем дальнейшего развития событий. А пока давайте хоть родным позвоним, на друзьям напишем…

События развивались долго, по нашим конечно же меркам, — только к пяти вечера нас пригласили в самую большую палатку, являвшуюся Офицерским собранием. Народа в палатку уже набилось порядком, причем, вновь прибывших было легко отличить по темным цветам камуфляжа, тогда как «ветераны» уже были поголовно в песочном. Один только Годун с двумя подручными щеголял, как и положено, во всем черном.

— Алексей, привет! — ко мне протиснулся дядька Константин, который подполковник Пожарский. — Ваши Императорские высочества! — мы поручкались. — Ну и слухи тут про вас ходят, господа курсанты! — усмехнулся он.

— Что говорят, дядька? — поинтересовался я.

— Лютуете, говорят… — многозначительно протянул он. — Каждый день, мол, лазутчиков ловите. А сегодня группу этого придурка Ульянова знатно прикрыли, мне мои Преображенцы уже рассказали. Зря Сережа на Прохора за избиение рапорт оформил, твой батька ему это не простит. И не спасет Ульянова даже папа-генерал…

— Как бы самому Ульянову спастись… — окрысился Александр.

— Вот и я про тоже… — кивнул дядька. — Ладно, вечерком к вам загляну. А сейчас к своим пойду.

Мы с братьями протиснулись в первый ряд и стали наблюдать следующую картину. За столом сидел Цесаревич, справа от него, в паре метров, на стуле устроился весь из себя печальный и оклеветанный Прохор.