Этрусское зеркало

Тот истолковывал молчание Геннадия по-своему.

- Видишь? И ты не знаешь…

Удивительно, но обострившаяся было болезнь утихла, притаилась. Она будто дразнила Геннадия, то появляясь и возрождая в нем надежды, то угасая и повергая его в ярость, сменяющуюся апатией. Господин Шедько и сам был уже немолод, у него появились свои хвори - язва, частые мигрени. Он стал много пить, но алкоголь почти не влиял на его душевное состояние, только раздражал желудок, да голова с похмелья гудела, наливалась свинцом. Он пробовал играть, но отсутствие куража, азарта лишали игру смысла. Рулетка и карты казались Геннадию жалким подобием жизненной удачи, которая повернулась к нему спиной.

Фарбин же самозабвенно, как он делал почти все, окунулся в «мир нетленного» - в искусство. Он жадно наверстывал упущенное. Скоро из всех мировых культур он выделил культуру Древней Греции и Рима, а из всех видов творчества отдал предпочтение живописи. Пантеон языческих богов приводил его в восторг, сравнимый разве что с восторгом от созерцания понравившихся ему картин.

Увлекаясь чем-либо по-настоящему, Альберт Демидович отдавался этой страсти полностью, без остатка. Однажды, бродя по антикварным магазинам и художественным салонам, он наткнулся на «Игрока на двух флейтах»… Этот толчок был подобен извержению дремлющего до сих пор вулкана.

Геннадию и в страшном сне не могло присниться, чем ему придется заниматься - как ближайшему помощнику и доверенному лицу. Господин Фарбин немедленно послал его в захудалый поселок Лоза, где в старой двухэтажной развалюхе довоенных времен проживал некий Савва Рогожин, автор новоявленного «шедевра».

Во дворе, возле покосившегося сарая, ковырялись несколько облезлых кур. Дверь в дом, на которой болтались лохмотья войлока, громко заскрипела, когда Геннадий брезгливо дернул за ржавую ручку. На лестнице воняло котами и гнилым деревом, а ступеньки грозили вот-вот провалиться. Сам господин Рогожин вполне соответствовал месту своего проживания - небритый, с мутным, тяжелым взглядом, подстриженный в кружок, в штанах, заправленных в сапоги, и грязной косоворотке. Такой человек мог писать только лубочные картинки или раскрашивать матрешек…

Шедько засомневался - а туда ли он попал? Но, войдя в заваленную старым хламом «мастерскую», понял, что туда.