Этому в школе не учат

Жалко, хороший Буранов был мужик — суровый, но беззаветно преданный Родине и отважный до полной потери чувства самосохранения. Иногда надо сдавать назад, но он этого не знал…

Заместитель начальника отдела где-то добыл бутылку армянского пятизвездочного коньяка. И пригубив казавшийся сказочным напиток из алюминиевой кружки, я вдруг подумал, что на фронте нахожусь лишь два с половиной месяца. А казалось, прошла целая жизнь. То, что было до этого, блекло в памяти, отступало.

5 января на совещании начальник отдела подвел итоги оперативно-служебной деятельности. Они были неожиданно внушительными."

"«По итогам агентурно-оперативной работы, проведенной особыми органами фронта, по состоянию на 1 января 1942 г. выявлено и разоблачено 129 шпионов, завербованных немецко-фашистской разведкой». Но главное, мы удержали армию на позициях…

Начинавшийся 1942 год был труден. Но уже не было погружения в безнадежность. И война для нас становилась привычной. Казалось, вне ее жизнь невозможна.

Война. Романтикам она представляется как некое величественное действие — штыковые атаки под аккомпанемент орудийной канонады, пулеметные очереди, рукопашные схватки, красивая смерть, отважная жизнь, кровь в висках стучит, запах пороха бьет по ноздрям. Геройство и трусость. Боевой кураж и паника. Черное и белое. Мир крайностей.

Да и память потом оставляет именно такие моменты, когда решается — жить или умереть. Ну а на деле по большей части война — это переходы, переезды, марши по пыльным дорогам. Холод, жара, пыль и снег бесконечных дорог. Привычная смертельная затянутость окопов. И ожидание того самого мига, когда взорвется выстрелами все вокруг, и опять встанет проклятый вопрос войны — жить или умереть.

Ну, а для особиста война — это в основном бумаги, которых пропасть — докладные, агентурные записки. И разговоры. По количеству разговоров особист перещеголяет иного политработника. Главное оружие для особиста — бойкий язык и умение слушать. И опять бумаги. И опять марши, перелеты, переезды на полуторках и «газиках».

В середине января я отправился на позиции танковой дивизии, успешно закрепившейся в ста километрах на северо-западе от Москвы.

В небольшом городке Дувалово в старинном особнячке, до войны принадлежавшем районному отделу торговли, располагались дивизионные Особый отдел, прокуратура и трибунал. Там в некоторых кабинетах еще висели плакаты из иной жизни: «Мы против хмурого лица, мы за улыбку продавца», графики выполнения планов, наставления по гражданской обороне.

Начальник Особого отдела дивизии встретил меня в своем тесном кабинете. Он был для своей должности молод — меньше тридцати, но уже измотан непосильной военной работой. И как-то растерян. Начал жаловаться:

— В глазах рябит.