Это лишь игра (СИ)

И лишь когда пауза уж слишком затягивается, она сухо произносит:

– Я ошиблась. Я считала вас взрослыми, разумными, порядочными людьми. И пыталась с вами общаться соответственно, а уроки строить в такой форме, чтобы обучение было для вас максимально интересным. Но… увы. Вашу незрелую и глупую выходку со срывом экскурсии обсуждать я не буду. Это останется на вашей совести. Но вы приняли доброжелательное и уважительное отношение к себе за слабость. Что ж, значит, отныне наши уроки будут проходить в ином формате. Я задаю вопрос, если вы на него не отвечаете – единица в журнал. Я даю задание, если вы не выполняете – единица в журнал. Любой посторонний шум, любая возня, мешающая уроку – сообщение родителям. В общем чате. С фамилиями и подробностями. Вам за себя не стыдно, пусть стыдно будет родителям.

Наши от такого напора как-то сразу затихают. А она обращается к Гаврилову:

– Тебе – первое и единственное предупреждение. Затем пойдешь отсюда вон.

– Сама пойдешь отсюда… побежишь… – бубнит он себе под нос почти шепотом, но в тишине класса его слова все равно слышны.

– С вещами на выход, – чеканит она жестко. – После урока напишу родителям.

– Да пиши куда хочешь, мне пофиг, – огрызается он, но я вижу, что такой исход он не ждал и не хотел, и теперь психует. Хватает свою сумку и выскакивает из кабинета.

На его хамство Олеся Владимировна и бровью не ведет. Лишь легкий проступивший румянец говорит о том, что ей неприятно.

– Работаете вы самостоятельно, – не дрогнув, продолжает она. – Я даю вам тему – вы ее изучаете, затем пишете тест.

И действительно – пол-урока мы читаем учебник сами, потом пишем короткий тест. В конце она спрашивает:

– Ну что, вам нравится вот такой формат? Этого вы добивались?

Наши молчат. Уж не знаю почему – из-за того, что договорились игнорить ее, или просто нечего сказать.

– Нравится? – Олеся Владимировна обращается к Петьке. Он пожимает плечами.

– И ты тоже не знаешь? – спрашивает она у Горра.

– Мне без разницы. Вряд ли вы сможете научить меня тому, чего я не знаю, – надменно заявляет он.

Кто-то из девчонок издает сдавленный смешок. А Олеся Владимировна, хоть и старается не подать виду, но явно задета его словами. Причем гораздо сильнее, чем хамством Гаврилова.

Горр, скорее всего, даже прав – ему и прошлая англичанка постоянно кокетливо твердила: «Ах, Герман, ты знаешь язык лучше меня!».

Но как бы то ни было – разве так можно? Меня прямо подстегивает от этих его слов. И я, хоть она меня и не спрашивает, говорю вслух:

– А мне бы хотелось, чтобы вы нам всё объясняли. Мне интересно вас слушать. И… простите нас, пожалуйста.

За спиной сразу слышу шепотки, смешки, ухмылки, но мне все равно.

После уроков Михайловская цепляет меня возле гардероба.

– Неплохо ты сегодня классной подлизала, Третьякова.