Эмиграция, тень у огня

Это тоже было очень давно, хотя и не так давно, как у Якова Моисеевича.

— Не очень… — сказала я, стесняясь и жалея старика, — «ся-ща», «ши-щи»… Не очень профессионально.

— А мне нравится, — сказал он доверчиво, сморкаясь в салфетку. — «Из дыма жизни уносящейся — в сгущающийся смерти дым…». Однажды я приглашу вас и покажу одну ее акварель. Она висит у окна, чтобы — всегда перед глазами. Немного выцвела, и это даже лучше — краски с годами стали нежнее…

Эх, Яков Моисеевич, подумала я. Не акварели у вас перед глазами, не акварели, а коньки «шарлотта», коричневые ботиночки, тугая шнуровка.

— Яков Моисеевич, простите за бестактность, но если уж зашел разговор… Не могу никак понять — зачем вам сегодня-то, после всей этой жизни, видеть его, сидеть за одним столом, обсуждать какие-то дела?

Он взглянул на меня недоуменно:

— Но… Господи, вы ничего не поняли! У нас же Алик! И он нуждается в присмотре, в заботе… В принципе, он вполне самостоятелен, хотя и живет с Морисом — тот очень к нему привязан. У Алика вообще-то характер мягкий, покладистый характер… но… иногда у него бывают приступы страшной тоски, беспокойства. И тогда он уходит из дому. В последний раз полиция нашла его в Хайфе. Мы сбились с ног, чуть с ума не сошли от ужаса… Понимаете, — он поднял на меня ясный старческий взгляд, — она родила его незадолго до смерти, когда ушла к Морису — навсегда. Очень роды были тяжелые, ребенок чуть не погиб…

Я молча смотрела на старика.

— Алик — ваш сын? — тихо выговорила я.

Он молчал, разглаживая салфетку большими пальцами, сточенными жизнью.

— Не знаю… — сказал он наконец. — Не знаю…

Я вдруг подумала о первом хозяине этого дома, о выкресте Шапиро. Где он застрелился — наверху, в одной из спален? В зале, где стоит старый рояль? — нет, это было бы слишком театрально. А может, пока семья еще спала, он вышел в утренний сад, где смиренно стоят плакучие сосны, — в сад, влажный от росы, достал из кармана халата револьвер… и одинокий утренний выстрел не спугнул батистового облачка, упущенного по течению ленивой небесной прачкой.

— Позвольте, я оплачу счет, Яков Моисеевич, — сказала я как обычно. — Меня хоть и выгнали в очередной раз с работы, но уплатили некоторую сумму, так что я гуляю.

— Знаете что, платите! — сказал вдруг непреклонный Яков Моисеевич. — Платите. У вас еще все впереди.

Он поцеловал мне руку и пошел.

И шел к ступеням, аккуратно огибая столики. В кепке, похожий на еврейского мастерового.

Из дыма жизни уносящейся — в сгущающийся смерти дым.