Элемента.N

В тот день, когда ты родилась, я был там, в Варшаве. Ирма была очень слаба, но все схватки она перетерпела молча, как настоящий боец. Всё это время она держала меня за руку, и я обещал ей, что всё будет хорошо. Не знаю, верила ли она, но, когда мучительная боль отступала, она улыбалась, и я был почти счастлив, хотя и волновался за неё.

Когда начались роды, эта старая еврейка меня выгнала, и я мерил шагами кухню, совсем как сейчас, и всё прислушивался. И я слышал его. Клянусь, я слышал, как он заплакал. Но мне сказали ждать, и я ждал. Ждал, когда меня пригласят посмотреть на своего малыша. Но меня не пригласили. Эта повивальная бабка пришла сама и принесла тряпку, в которую завернут мой первенец. Мёртвый и уже холодный. У меня так тряслись руки, что я не мог его взять. Я боялся его уронить, я ещё не осознавал, что ему уже всё равно, что его уже нет.

Вот только что я ждал, когда он родится, и вот его уже нет. Он умер. Если для меня это было таким ударом, как же должна чувствовать себя Ирма? Я должен был быть рядом с ней! Я рванулся к ней, и только тогда бестолковая повитуха сказала, что второй ребёнок жив. И это была ты. Да, Сара, ты! Моя голубоглазая девочка! Ты была такой крошечной! И ты была самым красивым ребёнком в мире! Я держал тебя на руках всего несколько мгновений, а потом Ирма начала приходить в себя, и бабка тебя забрала.

Я плакал на кухне от радости и горя одновременно. Да, мальчик умер, но ты, моя малышка, жива! И я заберу тебя и твою маму отсюда, и мы будем счастливы! Глупец! Я и предположить не мог тогда, что совсем скоро я потеряю и тебя и Ирму. Ирму навсегда. А тебя спустя двадцать пять лет я всё же найду, но только для того, чтобы снова потерять."

"Он замолчал и молчал так долго, глядя в одну точку на стене, что я думала, он больше ничего не скажет. Он так изменился за эти годы. Казалось, он прожил не одну, не две, а гораздо больше жизней. Я пыталась посчитать, сколько ему на самом деле лет, но это было невозможно, потому что я не знала, когда он родился. Когда он познакомился с мамой, ему было восемнадцать. Спустя двадцать четыре года, когда мы познакомились с Шейном, им обоим было по двадцать три. К тому дню прошло больше сорока лет, а ему по-прежнему не было и пятидесяти.

Я хотела даже подать голос и спросить его о возрасте, но передумала. А он неожиданно встрепенулся и посмотрел на меня решительно.

— И знаешь, что я сделал, когда потерял тебя второй раз? Да, бросился тебя искать в эту картину. Да, порезался. Да, едва выжил. Но это не всё! Я нашёл способ, как вернуть Феликса!

Наверно, я слишком сильно удивилась, потому что почувствовала, как дёрнулось бесстрастное до этого бабкино лицо. И он это заметил.

— Да, дорогая моя! Я назвал его Феликс, почти как феникс, потому что он воскрес из пепла. Я его воскресил.