Экзорцист: Проклятый металл. Жнец. Мор. Осквернитель

– Они выпытают…

Я перехватил жадный взгляд, брошенный капитаном на графинчик с ракией, и понял, что пора ставить вопрос ребром:

– Выбирай – помрешь прямо сейчас или получишь возможность выпить. А там, глядишь, и обойдется. Но сразу предупреждаю – обманешь, найду и на лоскуты порежу."

"Встреться мы позже, успей Трехпалый как следует принять на грудь да прогнать похмельную маету, он бы полез в драку. Но сейчас – с больной головой, трясущимися руками и пересохшей глоткой Иоанн Ксис мог думать лишь о выпивке. Замахнуть рюмашку и ощутить, как вновь начинает оживать измученное многодневной пьянкой тело, – вот и все, чего он хотел.

Жить с похмелья страшно, но умирать с похмелья и вовсе невыносимо. Особенно когда на столе стоит почти не начатый графин…

И Трехпалый сдался, он как-то весь обмяк и будто против воли прохрипел:

– Поговори с Костасом Хидисом. Это законник с Устричного переулка, что на Полуночном холме. – И ухватив рюмку, капитан опрокинул в себя ракию.

Посидел с закрытыми глазами, блаженно перевел дух, и я тут же налил ему еще одну. А потом, не давая передышки, следующую.

Когда уходил, выкушавший без закуски оба графинчика Трехпалый мирно посапывал на столе, подложив под голову руки. До утра капитан в себя точно не придет, а к этому времени я успею проверить, не навешал ли он мне лапши на уши. Не получится законника в конторе застать, домой к нему заглянем, мы не гордые.

Спрятав нож, я убрался из «Святого копья», вдохнул полной грудью теплый воздух и почувствовал, как задергался левый мизинец.

Бесы, опять!

Раздраженно махнув рукой, я забрал у подскочившего Валентина жакет с кепкой и, свернув их, сунул под мышку.

– Ну? – выдохнул усач.

– Полуночный холм, Устричный переулок, некий законник Костас Хидис.

– Не слышал о таком. – Дрозд потер шрам на шее. – Что делать будем?

– Проводите меня туда.

– А дальше?

– Подстрахуете, пока беседовать буду.

– Хорошо, – кивнул Валентин. – Я иду первым, вы за мной. Гуго присмотрит, чтобы хвоста не было.

– Так и сделаем.

Я подождал, пока фигура Дрозда почти растворится в опустившихся на город сумерках, и зашагал следом. На ходу выудил из кошеля пару медных шаров и начал, превозмогая боль, перекатывать их меж пальцев.

Вот ведь! Вроде и ранение пустяковое было, а чуть что, и начинает руку дергать. На такой работе – хуже не придумаешь.

К ночи прохладней в городе так и не стало. Наоборот – будто пуховой периной обмотали. Промокшая от пота рубаха липла к спине, дышать было нечем, а только начинавший дуть с моря вечерний бриз ощущался разве что на холмах, но никак не в лабиринте скучившихся в низине домов.

Да и нес ли он свежесть, этот бриз? Очень сомневаюсь.

Вечерний Ораж-на-Рее произвел странное впечатление.