Эхо первой любви

Но внучка говорила с ним ласково и спокойно, и непохоже было, что она сильно потрясена или переменилась к дедушке, узнав, что он лишил жизни человека, пусть даже такого поганого, как Реутов. «Стоп-стоп-стоп! – осек себя Дворкин. – Отставить! Защищай себя и свой дом, но не суди! Не тебе решать, кто достоин жить, а кто нет! Все, что тебе надо знать о Реутове, – он вломился в твой дом, а уж был он там исчадием ада или средоточием всех добродетелей – тебя не касается»."

"Зиганшин сильно тяготился вынужденным бездельем. Мама с Виктором Тимофеевичем содержали квартиру почти в образцовом порядке, приложить руку было особенно не к чему, и он пробавлялся всякими мелкими хозяйственными работами: мыл окна, люстры и разбирал шкафы: задача, которую ему существенно облегчили следственные органы, произведя обыск.

К счастью, Ленины письма хранились на антресолях в старой коробке из-под ленинградского зефира, среди других семейных писем и открыток, за подшивками толстых журналов и пачками «Юного натуралиста», перевязанными бечевкой, в пыли и забвении, и Кныш во время обыска не обратил на них внимания, а может, проявил благородство и только сделал вид, что не заметил.

Открывать конверты было ни к чему – Зиганшин помнил каждое написанное там слово, вплоть до орфографических ошибок и сердечек, которые Лена всегда пририсовывала к подписи. Мстислав Юрьевич немножко погрустил по себе, юному, чистому и влюбленному, но быстро опомнился, рассудив, что расстраиваться надо из-за того, чего у тебя не было, а что было – принимать с благодарностью и отпускать, когда оно заканчивается.

Зиганшин подумал, что теперь не нужно больше хранить письма Лены, это нехорошо и, наверное, оскорбительно для Фриды, только выбросить их не смог. Нельзя, чтобы свидетельства его первой любви гнили на помойке. Достал из-под ванны цинковый таз, хранящийся там на непредвиденный случай, поставил туда коробку, чиркнул спичкой, но рука отказалась подносить огонек к старой бумаге. Надо вернуть письма Лене, вот и все.

Он упаковал коробку в пакет и поставил в коридоре под галошницей. Если его вдруг освободят, то сам отвезет, а нет – попросит кого-нибудь отправить почтой.

Зиганшин тосковал по Фриде и тревожился, вернется она к нему или нет. Он бы слукавил, если бы сказал, что когда познакомился с будущей невестой, она показалась ему робкой и беспомощной девушкой, не приспособленной для выживания в нашем суровом мире. Да, она тихая, не умеет нахрапом брать свое, но уже тогда он почувствовал в ней настоящую женскую силу. Слабый человек не продаст квартиру ради выздоровления отца, не станет защищать вверенных ему больных от всяких отморозков, и даже то, что Фрида всегда была с ним нежной и уступчивой, это от внутренней силы, а не от слабости.