«Смерть» на языке цветов

Окружающие считали ее странной. Впрочем, таковой она была, даже когда он только-только с ней познакомился. Не зря же у нее даже подруг не было. Кроме Лёки. С годами странности кристаллизовались, оформились, стали фактурными, выпуклыми, четкими, и он все чаще с тревогой думал, что, пожалуй, вскоре настанет время показать ее врачу.

Что скрывать, он устал от служения ей. Устал терпеть чудачества, прощать постоянную хандру. Устал смотреть, как она сворачивается клубочком в большом глубоком кресле, и так, накрывшись пушистым платком, может пролежать час, два, пять, практически не моргая глядя на огонь в камине. Однажды она пролежала так сутки, не реагируя на его зов, не сделав ни глотка воды, не засыпая и даже не прикрывая глаза.

Несомненно, она была очень талантливой, но и от ее таланта он тоже устал. Ему хотелось чего-нибудь более обыденного, приземленного, простого. Хотелось картошки с копченой скумбрией, но такую еду Сашкин чуткий желудок не воспринимал, так же, как и нос не воспринимал запах. Хотелось блинов с вареньем, но представить себе Сашку, пекущую блины, было невозможно. Инопланетянки не разливают по сковородкам жидкое тесто.

Он считал невозможным для себя изменять ей. Это было все равно что пнуть щенка, ластящегося к твоим ногам. С той только разницей, что Сашка никогда к нему не ластилась. А потом встретил Дину, и вся тщательно выстроенная им линия обороны полетела к чертям.

Дина обладала всеми Сашкиными достоинствами, но при этом не имела Сашкиных недостатков. Вот уж кто ластился к нему так истово, что слезы на глаза наворачивались. Он знал, что Дина теперь просыпается утром ради него. Как там поет Елена Ваенга? «Я болею тобой, я дышу тобой, знай, что я тебя люблю»… Дина прислала ему ссылку на эту песню в мессенджере, в котором они переписывались, и он, прослушав первый куплет с припевом, задохнулся от приступа нежности. Да, она действительно им болела, как когда-то Сашка. Как он Сашкой.

Под его истосковавшимися по ответной реакции пальцами она раскрывалась ему навстречу, как пион на рассвете. Капли утренней росы, ароматные, острые стекали по его рукам, вызывая такое безудержное желание, которого он не испытывал с юности. Рядом с ним лежала, дышала, билась в экстазе Сашка, но не алебастровая, холодная, недоступная, а горячая и сладкая, как тягучий клеверный мед. Он все время контролировал себя, чтобы случайно не забыться в этом медовом плену и не назвать ее Сашкой. «Она Дина», — говорил он себе и, целуя ее, сначала нежно, потом настойчиво, потом страстно, доводя ее и себя до исступления, он все время повторял в голове ее имя, чтобы не забыть, не оговориться.

Впервые за последние двадцать лет он был счастлив. И понимал, что его счастье в чем-то ненормально, в чем-то преступно, в чем-то аморально.